Васильківське Благочиння - УПЦ МП

Повесть о приходском священнике 13

Master_Lee — Tue, 16 Oct 2012 15:31:57 GMT

[$CUT$ ?Я очень ждал прихода Светлого Воскресения Господня. Почему то думалось, что Он принесёт конец всем этим распрям, недоумениям, переполняющими мою приходскую жизнь. А ещё Он принесёт весну, начало нового жизненного цикла, пробуждения от сна природы, наконец, тепло и уют.
В доме Бабаихи с самого утра господствовала суета. Варка, готовка, уборка, всё смешалось в одну кучу. Бабка Бабаиха деловито ходила по кухне в новом фартуке, отдавая распоряжение Алине, согласившейся ей помогать и нашей соседке Лидии Павловне, которая каждый год составляла Бабаихе компанию в праздновании пасхи и храмового дня. Алина смешная такая, в старинном сарафане, замызганной косынке, молча выслушивает указы о важности приготовления холодца: какой должен быть петух, сколько нужно его варить, а самое главное специи. Специи бабка готовила сама, уж не знаю тонкости её рецептов, только запахи от них исходили неописуемые. Вообще Бабаиха позволяла себе скоромную пищу, лишь несколько раз в году. Первые три дня Светлой пасхальной седмицы, на Рождество, Храмовый праздник и День Ангела. В последний, старушка могла, даже, расслабиться наливкой, и то, собственного приготовления. Но в эту пасху она решила отойти от собственного принципа. Мы все вместе, с Алиной и Айнарой, после всенощной и небольшого отдыха, условились поехать к Святой горе и там, отслужив Пасхальный молебен, разговеться, чем Бог послал. Ближе к обеду пришла Айнара с праздничной корзинкой, видимо, от нас, женщина собиралась идти прямо в церковь, а ещё она принесла полную кастрюлю какой-то своей национальной еды с чудным названием, которое вымолвить трудно, не то чтоб запомнить. Такая суета как-то привлекала мало, тем более, что на кухню вход мне был заказан и я решил немного погулять по посёлку, несмотря на весьма мерзкую погоду.
Вообще праздник пасхи, с некоторых пор, для меня представлялся особенным, торжественным, необъяснимо Великим. Душу переполняли эмоции. Уже сейчас хотелось оказаться на ночном богослужении, пройтись Крестным ходом, возгласить: Да воскреснет Бог!.. Христос Воскресе!!! С самого детства бабушка брала меня в наш собор стоять ночную. Не ощущалось никакой усталости, ни сна, будто находишься в другом мире. Как всё преображалось вокруг.
Увлекшись праздничными мечтаниями, я совсем не заметил, как к нам во двор кто-то зашёл и направился прямиком ко мне.
-Спаси Господи!- Эти слова вернули к реальности.
Передо мной стояла наша певчая Нина. Вид её казался растерянным, подавленным, в глазах таилось переживание.
-Благословите батюшка, я к вам.
-!?!
-Понимаю, это прозвучит нелепо. Не знаю, как сказать, прямо. Волнуюсь очень.
-Говорите уж как-нибудь. Что произошло то?
-Разрешите мне на клирос вернуться…
-… Так вас никто же не выгонял.
-Оно- то так, но вышло всё не очень красиво. Не по-христиански, что ли.
-Вон оно что…Хорошо, что хоть сейчас вы это понимаете.
Нина расплакалась. Вытирая слёзы рукавом, женщина продолжила, часто всхлипывая и трясясь от возбуждения:
-Валька психанула очень, когда вы арабку назад позвали. Меня с толку сбила, всё уговаривала в Сосновку уйти. Она и девчат наших заморочила, такого на вас наговорила, что я уж было поверила. Потом опомнилась… Что ж это творю, думаю. Зачем же в Сосновку ходить так далеко, если своя церковь рядом. Всё родное, привычное. Ох-хо-хо.
Слова Нины обратно опустили мои мечтания о мире, любви, о взаимопонимании. Видимо, устроен так мир. Его коварная оболочка не даёт возможности расслабиться, плетёт очередную паутину испытаний, закаляя выдержку, рассудительность, крепость духа.
-Что ж.- Отгоняя накатившуюся волну возмущений, проговорил я.- Даст Бог, и с этим справимся. Как говорится: «Нет мира в костех моих бренных». А то, что перебороли в себе гордыню, очень хорошо сделали. Оно ведь, жить легче со смиренным сердцем.
Всё тело Нины охватило лучом радости. Её лицо украсила улыбка, от чего глаза блеснули светом, успокоивши смятённую душу. Она не отказалась пройти в дом и там, за чашкой цветочного чая, поведала не утешительную перспективу нашего пасхального праздника:
- Так, слышала, что старухи говорят в центре…Многие, конечно к Богданке раскольнику пойдут. Он там иллюминацию красивую сделал, украшения чудные всякие. А ещё, пасхи бесплатно раздавать будет, да крашенки. Спонсоры его, на это денег уж не пожалели. Вообще, ведь сами знаете, народу нашему шоу подавай, до подарков, тоже охочие. Самое главное преимущество- храм у него великолепный. Ради этого, часть в Сосновку отправиться. Мирон, тож подсуетился. Вальку то, сразу на клирос пригласил. Знает же, что она с его хором спеться не сможет. Так вот нарочно же, чтоб последних прихожан увлечь… Может и нам что-нибудь эдакое придумать? А что? Чем мы хуже то? Если сидеть вот так вот, тех что остались, потеряем.
-Хм,- бурчит Бабаиха,- а чего боятся? Терять уж некого, все и так разбежались.
-Бог с вами, тётя Нина,- смеётся Алина,- скажете тоже. Мы что, казино открываем, или развлекательный комплекс? Неоновые огоньки эти, ёлки на Рождество, продукты бесплатно. Дешёвый ход, приличный разве только в коммерческих целях. Люди в храм молиться идти должны, Господа славить, каяться. Пусть сейчас нам очень трудно, пусть терпим нужду, недостатки, пусть малое количество молящихся в нашей церквушке. Главное, зажечь огонёк веры, чтоб уютно было не от блеска газовых ламп, или подачек, а от тепла и любви христианской.
Посмотрев на мою сникшую физиономию, девушка добавила:
-Всё ещё обязательно будет, не нужно расстраиваться. Вон у нас какая славная общинка. Мы теперь…Ух!!- При этих словах Алина сжала кулак и, подмигнув остальным, вызвала общие улыбки.
Медленно подходил Святой вечер. Чем ближе Он приближался, тем сильнее охватывало сердце переживания. Больше всего пугало, отсутствие людей. Неужто в такой праздник наша церквушка будет сверкать холодом пустоты. На помнились слова Алины, только почему-то они не воодушевляли, не бодрили. Наоборот, бесы вводили в душу пессимизм, да уныние. Я рано пошёл в церковь, подготовил нужные книги, предметы, разжёг печурки.
Глядя, как полыхает яркий огонь, облизывая озорными языками стенки церковной грубы, почему-то вспомнил прошлогоднюю пасху. Я тогда пономарил в соборе нашего города. Столько впечатлений, душевный восторг. Первый раз, отец Василий благословил меня что-то читать, а у меня не получалось, и тогда заменили меня моим товарищем Ромой. Как же было стыдно, хотелось провалиться сквозь землю. Казалось, что все смеются надо мной, особенно девчонки-певчие. Это быстро забылось, стояло лишь припомнить, пасхальную всенощную, громкий бас протодиакона, сотни огоньков в корзинках, вокруг храма. Болью защемило сердце, когда на память пришли воспоминания о товарищах. Как мы неотступно шли за благочинным, мокрые от святой воды, несли свечи, меняли вёдра, повторяли: «Воистину Воскресе!!» Незабываем праздничный завтрак. Отец Василий собрал всех в трапезной, приехало много гостей, несколько батюшек с города, а за окном расцветало пасхальное утро, наполняя горницу розовым светом. Мы уставшие, сонные, а на душе такая благодать, такая радость, словами передать никак невозможно.
Мои воспоминания нарушил корявый скрип старенькой церковной дверцы. Какая-то тётенька несмело проскользнула в храм, наотмашь перекрестилась, словно отгоняя назойливых мух, спросила:
-А пасху когда святить будут?
Улыбнули её слова.
-Не могу сказать точно. Вы приходите на службу, постоите всенощную, помолитесь, там уж и пасху посвятите.
-Ой, не могу я,- застенчиво прячет глаза,- завтра дети в гости приедут, а у меня работы не початый край.
-Праздничный стол готовите?.. Как Марфа…
-Как кто?- Удивляется, у самой глаза любопытные становятся.
-Та то я так…В Евангелии фрагмент есть о двух сёстрах…- Рассказываю.
Женщина с интересом слушает, цокает языком, машет сокрушительно головой. Затем задаёт ещё вопросы. Все однообразные: почему муж болеет, зачем соседи проклинают, от чего их таких-сяких Сила Божья не сокрушит и подобное. Разговорились. Женщина на часы поглядывает, только вот уйти не может, возникают ещё вопросы, ещё.
-Интересно у вас тут.- Говорит.- Никогда не думала. Вот бы слушала, слушала.
-Ну, вот. Теперь вы как Мария.
Смеётся.
-Вы чаще приходите. Небось, рядом же живёте.
-Рядом. Всего три хаты вдоль дороги. Только всё некогда. Корова, поросята, уток три десятка.
-Три десятка?.. Ого, куда вам столько?- Пытаюсь шутить.
-Нам то такое. Дети в городе живут, для них же родимых. Старший с невесткой каждое воскресение в церковь ходят. Говеют, часто, молятся. Я рада за них, пусть лучше в церковь, чем в бары, да пивнушки. В нас Советская власть напрочь Бога вышибла, может дети наши другим путём пойдут.
Не торопится время, медленно пленяет посёлок неумолимая ночь. В храме совсем темно, спокойно как-то, трепетно. Машины проезжая, скользят фарами по стенках, на миг освещая икону Николая Угодника, что на противоположной стене, быстро исчезают, унося гул, скрываясь в потёмках уставших улиц. Через какое-то время снова скрипит дверь. Это наши пришли, Бабаиха с Айнарой. Старуха каждый год, ровно в восемь, предваряет пасхальное богослужение чтением Деяний апостолов. Читает медленно, будто выделяет каждое слово. Свет не включаем. Робкое мерцание лампадок, да тонконогих восковых свечек, придаёт храму некоего необъяснимого духа, погружающего мысли в древние века. Изображения на иконах, в старинных одеждах, тусклый блеск священных сосудов, славянское чтение, создаёт атмосферу, отрывающую от реальности, заставляет задуматься над истиной своего бытия.
Ближе к одиннадцати, часто выходил на улицу. Украдкой смотрел на опустевшую дорогу. Вон, у поворота, показались две фигуры, с корзинками. Точно уж к ночной идут. Может к нам? Нет… Проходят мимо, даже не глядят в сторону храма. Направились к Волчьей Горе, к Богдану-раскольнику. А вон ещё кто-то одиноко, не спеша плетётся по обочине. Старушка с ребёнком. Остановилась, благоговейно перекрестилась на надвратный образ, пошла дальше в сторону Сосновки. Неужто совсем никто не придёт?
Пришли. Нина певчая, старуха Сиволапиха, да Целлофановна. Последняя привела пожилого мужчину с симпатичным, но очень застенчивым лицом, белыми, как молоко волосами и синими глазами.
-Вот, батюшка, нашла пономаря.- Сказала Целлофановна, показывая на мужчину, опустившего низко голову, при этом нервно комкая в руках вязаный картуз.- Вам же помогать кому-то нужно в алтаре. Володя любезно согласился. Там, может, когда с панихидки чего благословите, или ещё что. А так он человек бескорыстный, добрый, трудолюбивый.
Володя абсолютно ничего не смыслил в пономарском деле, для этого пришлось рассказывать ему элементарные правила поведения в святом месте, порядок служб. Больше всего его удивило то, что нельзя притрагиваться к престолу и жертвеннику, заходить за предел иконостаса лицам женского пола.
- Странно.- Говорил он, потирая лоб.
-Что же вас так удивляет?- Говорю ему.
-Вы говорите престол, там, антиминс, жертвенник, касаться нельзя. Вероятно, я грех сделал большой…
-Не пойму я вас, Володя, о чём вы говорите?
-Так летом этим, бабы наши побелку в церкви затеяли. Кругом освежили всё, а сюда бояться зайти, нельзя, говорят, вот как вы сейчас. Ко мне пришли, мол, ты мужчина, помоги нам. Ну, когда я отказывал в помощи? Хорошо, говорю, пойдёмте. Они ведро извести мне загасили, щётку сделали и вперёд. Я что низом, прошёлся быстренько. А потолок не достану. Сам я невысокий, со стула, гляжу, тоже не дотянусь. Пришлось вот престол ваш этот подставлять, чтоб потолки побелить. Мы его с Целлофановной переставляли, больше некому. Он лёгонький такой, удобный. За полчаса всё побелили.
-Вы его что, как стремянку использовали? И в пономарке, тоже на него залазили?
-Ну да…
-Стало быть, тягали, совали, как хотели.
-Вы не думайте, Евангелие, крест, покрывала я всё поснимал. Понимаю же, нельзя по ним топтаться, та й неудобно ж было стоять… Что, это плохо сильно, да?
- Эх-хе-хе… Ну, как вам сказать…- Да и что говорить? Виноват, казался не он, а та безответственность и бесхозность, в которой находился храм, оставшись без священника, добрых, ответственных прихожан.
Дождавшись назначенного часа, я вышел к клиросу. Людей совсем не было. Всё те же, разве что пришло пару старушек и молоденькая девочка, с виду видно, что церковная. Она стояла у самого входа, не шевелясь, изредка поправляя белую косынку, непослушно сползавшую с головы.
-Гляжу, Целлофановна Плейшнерра привела,- подбежала ко мне Бабаиха, ярко улыбаясь от торжественного возбуждения,- он мужик хороший, безотказный, постарайтесь его приобщить. У него лошадь, мож что привезти, съездить куда, тоже немаловажно.
-М-да. Не можете вы нормально людей называть, баба Оля. Клички, прозвища. Ну как на зоне право.
-Ох, батюшка, ну привыкли мы так. Я не знаю, как и звать его. Все так зовут Плейшнерр, Плейшнерр. Он ведь сам немец. Родители его с германии. Уж не ведаю, как оказались тут. Отец инженером работал на ТЭС, а мать учительницей. Вообще его это… э-э, Вильгельмом зовут, кажись. Такое разве вымолвишь.
-Хм… Потому и Володя, видимо.
-Наверное. Только, вот столько помню, его Плейшнерром называли.
-Ладно, чего уж там. Пусть будет Плейшнерр. А нам пора службу начинать.
Первая пасхальная служба на Покровском приходе запомнилась на всю жизнь. Нет, ничего особенного такого в ней не было. Только вот заговорят о пасхе, а мне сразу та ночь видится, все те многозначительные события. Прохладно тогда было, даже морозец прихвачивал. Небо ясное-ясное, звёзды крошевом рассыпались, мигают, искрятся. Человек десять нас, вышли перед храмовые двери. Место такое, что крестный ход особо не сделаешь. Так мы на месте пропели: «Воскресение Твое, Христе Спасе»… Слышу, на Волчьей Горе колокола затрезвонили, громко так, размашисто. Им за вторили Сосновские, почти неслышно, настойчиво пробиваясь сквозь дремучий лес, будоража ночную гладь. Наш пожарный колокол тоже забился в восторге грядущего торжества. Христос Воскрес! А душа моя тоскует, рвётся от обиды. Почему же храм наш пустой, в такой то праздник?
Несмотря на все старания, богослужение проходило тяжело и не слаженно. Девчата старались, но от того звучания, которое хотелось бы слышать добиться не могли. Не знакомые тексты, своеобразные напевы, частые паузы с заминками и ошибками, превращали утреннюю в сплошную нервотрёпку. Уже в конце литургии, подошло ещё несколько человек, стали собираться во дворе для освящения немногие селяне. Если быть объективным, то праздник пасхи в нашем храме прошёл довольно вяло и уныло. Слышался некоторый ропот, недовольства. Права казалась Бабаиха, людям нужно шоу, видимость. Что ж и такое тоже жизнь.
После освящения пасок, парам десятков человек, вдруг душу охватило необъяснимое чувство. Стало так спокойно, легко, видимо благодать Господня, в этот день касается каждого сердца, чтоб не тосковала, не унывала всякая плоть. Все плохие мысли вмиг отошли, растворились, и сердце забилось радостным трепетом: Христос Воскресе, Воистину Воскресе. Казалось, это только я видел в нашем бдении какие-то недостатки. Бабаиха просто дышала восторгом. Она бегала по храму, протирая грязные места на полу, что-то про себя напевала, молилась. Алина с Айнарой дурачились крашенками: ударяя их, друг о дружку, искоса поглядывая в мою сторону, не буду ли ругаться. Нина так та вообще сияла, от радости ярче летнего солнца. Но, больше всех удивил Плейшнерр. Он пожал мне руку, за что-то поблагодарил, сказав, что сегодня была самая лучшая служба, которую он мог где-либо слушать. Я понял одно- эти простые люди, способны чувствовать душой. Они радуются тому что переживает их внутренний мир, не заморачиваясь на отдельных неудачных эпизодах, мелких оплошностях. Не важно, сколько людей посетило пасхальную службу, важно то что мы вместе, мы стремимся; стараемся славить Господа так, как позволяют нам наши силы и возможности.
Несмотря на усталость, спать совершенно не хотелось. Подремав пару часов, как и условились вчера, поехали на Святую гору. Нельзя найти слов, чтоб описать, как преобразилась природа в этот светлый день. Ещё только вчера, погода пугала сыростью, заморозками, осадками. Нагоняла тоску затяжной весны, морозная свежесть по утрам. Теперь ласковое тепло нежило землю, заставляя пробуждаться от зимнего сна. Чудесно играло пасхальное солнце, привлекая внимание, самого равнодушного прохожего, синицы в разных уголках посёлка возглашали приход ясных деньков, в вышине возвращались домой дикие гуси. Посёлок пугал непривычной тишиной. Жители, отдыхали, умаявшись ранним подъёмом в храм, лишь редкий прохожий попадался на дороге, вяло, неторопливо плетясь по блестящему асфальту.
Голодному человеку всегда кажется, что он способен скушать неистовую дюжину харчей, да ещё после затяжного Великого поста. Вот и сейчас, багажник нашего автомобиля доверху был набит всевозможной едой. Бабаиха утверждала, что на природе аппетит особенно хорош, мол, организмы у нас молодые и всё такое. Только, лично меня, привлекала легенда о колокольном звоне на пасху, который якобы исходит из-под земли.
-Многие слышали.- Утверждала Бабаиха.- Соседка моя, Яшка Лысый с Сосновки, Лесавета продавщица. И что характерно, только на пасху, будто в глубине недр трезвон праздничный. Как тут не верить.
Долго мы пробирались по рыхлым лесным дорожкам, ухабам, засыпанным листвой тропам. Машину у склона оставили. Сами устремились за Бабаихой, по ребячьи виляющей кругом сохатых кустарников, указывая путь. То тут, то там чернели пугающие развалины старинных зданий, рыхлые насыпи позеленевшей глины, корявые ветки причудливых растений. Местечко, признаться честно, было ещё то.
-А там вон,- Бабаиха показала на вытоптанную ухабистую дорожку,- вход в пещеры.
-Там где монастырские сокровища?- С сарказмом уточнил я.
-Можете смеяться.- Обиделась старушка.- Только не врут люди. И сон мне снился, что церковь у нас в посёлке новая будет и Господь откроет, где монахи схоронили своё добро.
Я ещё раз глянул на дорожку, ведущую к пещерам, тут же почувствовав, как мной овладевает неистовое любопытство. Вдруг правда, отыщем мы эти монастырские богатства: книги, сосуды. Вот здорово было бы. Потом сам себе улыбаюсь- лёгких путей решил отыскать. Местные перелопатили тут каждую щель вдоль и в поперёк. Хотя… Бывают же чудеса в жизни. Ну, почему бы и нет.
Весенний лес просто дышал свежестью. Ковёр жухлой, прошлогодней листвы украшали хрупкие головки белых подснежников, зелёные листочки молодого ряста, вялые валежники. Солнечные лучи неуклюже путались в размашистых лапах голых клёнов, осин, громадных дубовых деревьев, изредка ослепляя, или скользя по щекам, заставляя щурить глаза. Как же здесь было чудесно. Словно неведомый мир, древняя сказка выглядел этот пустынный уголок.
Девчонки, с присущей им игривой весёлостью, принялись бегать по горе, бросая друг в друга комки листьев, нарушая тишину звонким смехом и визгом. Бабаиха аккуратно раскладывала трапезу, изредка поглядывая на шалость Айнары с Алиной, смущённо прятала улыбку, мотая головой, при этом что-то бормоча жадно вдыхая лесной воздух.
Отслужив пасхальный молебен, по жесткому настоянию Бабаихи, мы уселись кушать. Ах, что это была за трапеза. После долгого, добросовестного воздержания, пасхальная еда казалась просто неописуемо чудесна. Невольно жалеешь тех людей, которые не знают умеренности в пищи, не соблюдают пост. Если бы только они могли знать, чего себя лишают, смешивая яства, объедаясь без сытости, увлекаясь прелестью модных изысканных рецептов. Блюдо Айнары пошло, как говорится, на ура. Глядя, как мы уплетаем незатейливую стряпню, женщина принялась рассказывать его состав, при этом сокрушаясь, что отсутствуют в нём некоторые компоненты, достать какие в нашей местности невозможно. Бабка Бабаиха, немного захмелев от наливки собственного приготовления, время от времени поднимала палец вверх, заставляя всех замолчать. Она наклонялась к земле, минуту прислушивалась, затем сокрушённо вздыхала бормоча:
-Опять показалось.
Мы понимали, что старушка грезит услышать тот самый подземный колокольный звон, о чём ей восхищённо рассказывали селяне. Мы и сами б не прочь стать свидетелями такого чуда. Только вот к несчастью ничего кроме редкого пересвиста птиц, да кряхтения старого клёна, под которым мы расположились, никаких звуков наш слух не улавливал. Может не достойны были мы слышать звон, может не в такой праздной обстановке такое случается, короче говоря, нас ожидало разочарование.
Меня, если честно, больше привлекали пещеры. Какая-то таинственность и неведомая притязательность манила к извилистым ухабам крутого склона. Не сказав ни слова, я отправился в ту сторону, где по словам бабки Бабаихи, должен был располагаться вход. Заросшая тропинка петляла сквозь овраги, проваливаясь промеж глиняных насыпей и разрушенных строений, то вдруг выныривая на лысоватую поверхность горы, игриво сужаясь, или раскидываясь до уровня дорожки. Подняв с земли облезлую ветку, я наотмашь подсекал сухие заросли чертополоха, мешавшего проходу, и так этим увлёкся, что совершенно не заметил выросшую, словно неоткуда, фигуру молодой женщины. Она стояла не шевелясь, неподалёку рассыпавшейся кирпичной кучи, босая в одном льняном платье, обхватив себя руками, видимо от холода. Её взгляд веял муторным холодом, от чего становилось не по себе. Тогда, я помню, сильно растерялся. Язык словно замер, не давая проронить ни слова, ноги вдруг задеревенели, а тело пронзила какая-то электрическая дрожь. Я нелепо кивнул головой, оглядываясь на все стороны, и проговорил автоматически:
-З-здравствуйте. Христос Воскресе!!
Ничего на это не ответив, женщина, осторожно ступая по острым зубьям трухлого кирпича, стала спускаться ко мне, всё так же обхватив себя руками, не отрывая от меня леденящего взгляда. Она выглядела просто великолепно в своей грации, утончённости фигуры, идеально сочетающую в себе абсолютно каждую часть тела.
-Господи Иисусе…Помилуй меня.- Прошептал я, чувствуя, как некий ужас пленяет душу с каждым шагом непонятной особы.
Тогда она показалась мне вовсе не человеком, а химерой, демоном, если хотите даже сказочным существом.
Поравнявшись со мной, женщина остановилась в метрах трёх . Мне показалось, что она какого-то исполинского роста, бледная, словно кукольная. Карие глаза, не смотря на свою равнодушную прохладу, искрились блеском пасхального солнца. Они жутковато сочетались с густыми, белокурыми волосами, прядью укрывавшими её шею, охватывая узкие плечи. Лицо незнакомки дышало свежестью и эдакой неестественной отроческой молодостью. Я сейчас не могу это объяснить, но тогда всё в ней пугало, как-то настораживало. В голове вдруг мелькнула мысль: это, вероятно Алиса. Та самая Белая ведьма, о коей рассказывал отец Георгий. Он говорил, что она обладает необъяснимой, мистической силой, ходит полностью обнаженной. Я уже готов был в это поверить. А на счёт наготы, так холодно ещё. Она ж тоже человек. Вон как скулы сводит, совсем окоченела.
-Вам бы чая горячего.- Неожиданно для себя произнёс я.
Эти слова немного вернули в сознание, а ведьму эту, как будто тряхнули. Она слегка вздрогнула, глаза её расширились, холод из них ушёл, а муторность вмиг растворилась. Теперь я видел перед собой лишь озябшую, прекрасную женщину.
-Пойдёмте к нам,- продолжил я,- у нас там костёр, трапеза. Пойдёмте, покушаете ради праздника, согреетесь.
Не знаю почему, но мои слова буквально ошеломили Алису. На лице появилось недоумение, оно покрылось багровыми пятнами, запечатлев сокрушающий оттенок неописуемой эмоции. Что-то, возможно, не срослось у неё, раз последовала такая реакция, которую нельзя было скрыть из-за выражения её лица. Зачем-то она явилась мне, что ей было нужно? Эти вопросы, настойчиво терзавшие сознание, с огромным трудом удавалось вытеснить со своей головы.
-Ну же…Пойдёмте!- Снова повторил я, сам не понимая зачем это делаю.
Ведьма, ещё немного постояла, размышляя как ей поступить, потом укутала шею тоненьким шарфиком, нагнула голову, протянув мне руку. Все действия таинственной женщина, не подлежали логике, наоборот путали, вводили в недоумение. Взяв её руку, как она того хотела, я ощутил ледяной холод, одеревенение ладони и пальцев. Она слегка дрожала, безнадёжно пытаясь это скрыть. Не помню, что я плёл ей, когда мы шли к нашим, только Алиса не проронила ни слова, лишь изредка покашливая, да шморгая простуженным носом.
-Господи! Святые угодники!!- Вскрикнула Бабаиха, увидев как мы с Алисой идём к нашему костру, с кипящей в котелке водой.
Айнара так же соскочила с места, наспех перекрестилась, спрятавшись за спину Алины удивлённо с нарастающей улыбкой спокойно наблюдавшей за всем происходящим.
-Отец, батюшка!- Истерично замахала руками старушка, устремившись к нам на встречу.- Куда вы её тащите к святой трапезе?! Вы хоть представляете, кто это такой? Где вы только её надыбали!!
-Ох, баба Оля, да что Вы в самом- то деле?! Замёрз человек. Чая вам жалко, да куска хлеба?- Говорю ей.
-Не жалко, знаете же, что не жалко.- Прямо кричит старушка.- Дак ведь ведьма она! Ишь, бесстыжая, вырядилась. Бей тебя сила Божия! В такой День Святой, нынче сила вражья беспомощна перед Воскресением Господним!!
Бабка Бабаиха неистовствовала от досады, поливая Алису бранными словами, махая кулаками, словно ещё мгновение и набросится на нее. Но та не обращала на это никакого внимания. Она подсела до костра, протянув руки к танцующим языкам, жадно пожирающим трухлые полена. Алина подала ей чашку кипятка с заваркой, усевшись рядом, с любопытством рассматривая необычную гостью. Я плохо помню тот момент. Словно вязкий туман замутил память, оставив в сознании лишь яркие события. Алиса выглядела до удивления спокойной, словно обидные слова не трогали её, летели куда-то мимо, не касаясь, не задевая. Отпив немного чая, Белая ведьма вылила остальное на землю, равнодушно бросила в огонь несколько веток, не говоря ни слова, стала уходить. Не знаю зачем, я тогда проводил её к извилистому склону, где мы встретились, говоря какие-то глупости, извиняясь за поведение бабки Бабаихи. Она всё так же молчала, осторожно ступая по жухлой листве, обхватив себя руками, и вдруг резко обернувшись, произнесла:
-Спасибо, за тёплый чай, спасибо за вашу доброту…- Голос Алисы звучал тихо, как-то даже устало. Она немного помолчала, глядя на меня, и в тот же миг где-то далека, будто я совершенно не существую, затем добавила, уже громче.- Зачем ты сюда приехал? Ты мог бы многого добиться в своей жизни, многое сделать, быть богатым и знаменитым. Вместо этого, выбрал бесславный путь убожества, да скорби. Многие беды ждут тебя здесь, лишения, слёзы. Страшное горе случится с тобой, да такое, что выдержать человеку, порой, не под силу. Если не сломаешься, если превозможешь всё, награда ждёт великая. Найдёшь, что искал, сделаешь, что хотел. А главное, веры своей не теряй. Над пропастью стоять будешь, упадёшь слишком низко, да слишком больно, в смерти в руках уже окажешься. Но и тогда помни, кто ты, зачем ты выбрал этот путь.
-Не верю я ни одному твоему слову.- Выслушав Алису, сказал я.- Ты одержима демоном, все сказанное его мерзкая ложь.
Та еле заметно ухмыльнулась, саркастически помахав головой. Нагнув низко голову, словно кланяясь мне, поправила волосы, распавшиеся по лицу, добавила:
-Я ж не заставляю верить. Сам увидишь.
-А зачем ты мне это сказала?
[$CUT$ ?]-Не знаю…Так судьбе угодно.
Я уходил с каким-то двояким чувством. С одной стороны, хорошо понимал, что не стояло доверять услышанному из уст прорицательницы, с другой же, меня больно задели её слова, и я никак не мог выкинуть их из головы.
- Судьба нас ещё сведёт!- Послышался мне вдогонку тихий голос Алисы.
А я убегал, мчался прочь с того места, борясь с гнетущими помыслами, вызывающими тревогу.
Светлая седмица радовала нежностью тепла, ворвавшейся весны, наполняла сердце незримой торжественностью. Наш посёлок совершенно преобразился цветущими деревьями, молодой сочной травой, разноликим убранством дворов и огородов.

Повесть о приходском священнике 12

Master_Lee — Tue, 16 Oct 2012 15:24:29 GMT

[$CUT$ ?]Бабаиха всё говорила, говорила, а мне сильнее сердце сдавливала неведомая сила. Верил я Бабаихе, сомневался, уже не помню, да только была в её словах суровая истина, её- то очень уж не хотелось признавать и соглашаться.
В предпоследнюю седмицу что-то совсем мне невмоготу стало. Проснулся как-то утром, в голове каламбур, каша, а на душе кошки скребутся. Вдруг такое отчаяние охватило, хоть бери да топись. Ничего совсем не выходит, нигде не получается, ни в церкви, ни в личной жизни, ни в духовном плане. Просыпаюсь каждое утро, открываю глаза: одно и то же. Бабаиха ворчит, что не скажи, всё не так. Жить негде, перспективы совершенно никакой. Нет больше сил, выносить фокусы бабы Ольги. Хотя б Аня рядом находилась, казалось тогда, беда никакая не страшна. Да какое там, после той злополучной поездки в город, думать о ней страшно. А тут как назло опять искушение. Нина в воскресенье на чай пригласила, по случаю её дня рождения. Пойду, думаю, все ровно целыми днями в комнате сижу, хоть развеюсь, с людьми пообщаюсь. Наших человек пять собралось с клироса, потом бабка Сиволапиха позже подошла. В тёти Нины чай знатный, с самовара, который она из Тулы привезла, баранки с маком, варенье клубничное. Хорошо так стало, спокойно. Думы тяжкие отошли совсем, сижу, слушаю, как бабы о молодости вспомнили, про храм наш, как открывали; священников, какие служили. Интересно, порой даже смешно, или грустно. Вдруг Нина вскочила, как угорелая, мотнулась к телевизору, звук громко сделала и плюхнулась на кровать, сложив руки в замок. Телевизор старенький, большой такой, отображает несколько цветов, но работает у тёти Нины чуть ли не круглосуточно.
- Ой, люблю я передачу эту!- Говорит она, растягивая рот в довольной улыбке.- Ведущий её, Серёжа, такой мужчина, ох-хо-хо, бабы…За таким, небось, как за каменной стеной. Сильный, красавец, а весёлый какой, смотреть прямо удовольствие.
Сразу узнал я Шкалина, его слащавый голос, размашистые жесты. Говорит без запинок, пауз, словно текст всю жизнь на память зубрил. Не по себе вдруг стало. Внутри перевернулось всё, нервы натянулись до предела. Сижу, замер, даже слюну не глотаю. Шоу Шкалина заводное, азартное, не без переживаний, а тут гляжу, среди участников Аня моя, счастливая такая сидит, улыбается. Шкалин возле неё как листочек вьётся, специально внимание концентрирует, подбадривает, а в её глазах радость, безмерное счастье. Вот то, к чему стремилась моя жена. Теперь я точно понял, что это её мир, её стихия, и как же она страдала бы со мной сидя в Покровском, под осуждающими взглядами ворчливых старушек, переживая за мои неудачи.
Мне не интересна была такая телевизионная суета, пошлые вопросы, неправдивые ответы, неискренние улыбки. Помню в конце только, программа завершалась каким-то конкурсом, после чего определяли победителя. Ане представилась возможность спеть песню. Самую любимую песню. В студию занесли гитару с оборванными некоторыми струнами и вручили Ане. Это, видимо, входило в условия конкурса. Шкалин прокричал ободряющие слова, пригласил присутствующую публику к аплодисментам. Только Аня вдруг стала другая. Она заметно изменилась в лице, погрузилась в себя. Мне даже показалось, что она вовсе не заметила порванные струны. В опущенных глазах, наверное, в те минуты, только я мог прочесть ту тоску и боль, что тщательно скрывались от проницательных объективов телекамер. Когда прозвучали рваные аккорды испорченного инструмента, в студии образовалась угнетающая тишина. Люди с любопытством глядели на прелестную девушку с гитарой, готовую повторить исполнение Паганини.

- Эту песню,- после долгой паузы проговорила Аня, глядя пронзительным взглядом с экрана, казалось в самую душу,- я очень бы хотела, чтоб услышал мой родной человек. Он сейчас далеко, и я знаю как ему тяжело. В жизни мы делаем поступки, которые порой трудно объяснить, мы теряем самых милых сердцу людей, может быть для того, чтоб обрести их снова, чтоб стать ещё роднее, преданней.
Она не смогла больше говорить. Нагнув низко голову, Аня тем самым скрывала слёзы, её губы задрожали, а пальцы, отыскав нужные аккорды, извлекли звуки музыки. Шкалин в недоумении засуетился, беспорядочно листая листы с установленным сценарием, видимо что-то пошло не так. Но приятный Анин голос уже пел слова её песни:
Если станет тебе одиноко и страшно, Если душу твою одолеет тоска
Боль твоя мучит душу напрасно, в это время к тебе, я особо близка
В каждом вздохе твоём, в каждой капельке горя
Я лучинка костра, я свечи огонёк
В паутине лучей, золотой мотылёк
Я в пустыни жестокой стану свежестью моря
Ты на солнце взгляни, в нём тепло моих рук,
Ты сорви василёк, вспомни глаз моих краски
Слышишь, в ветках деревьев запутался звук
Это нежность любви, продолжение сказки
В хрупкой капле росы, разгляди мои слёзы
Я за тысячи вёрст, но душою с тобой
Ты возьми моё сердце, я вступаю в твой бой
Вместе мы победим бури, ветры и грозы.
Я шёл домой с тяжёлым настроением. Всё в голове смешалось, разные мысли осами кружили в притупленном от переживаний сознании, давило сердце и невыносимо хотелось исчезнуть, раствориться, перестать существовать. Я не помню чем закончилась передача, оценил ли кто посредственную песню Ани, кто стал победителем. В ушах стоял только плач поломанной гитары, да слова нашей с Аней песни, что сложили когда-то под пеленой летней ночи: «Вместе мы победим бури, ветры и грозы». Вдруг надежда на то, что Аня вернётся, усилилась. Теперь я точно знал, что она не бросила меня, не изменила, просто нужно время, немножко времени.
Улицы Покровского совсем опустели, будучи и без того немноголюдные. В лицо дышала весна: теплым воздухом, запахом мокрого чернозёма, гнилью прошлогодней травы, тающего снега. Как же я люблю весну, очередной цикл жизни, гремучий капель, ледоходы, ручейки, несмелое солнце вперемешку с холодным ветерком. Прямо душа радуется, наполняется лёгкостью, какой-то необъяснимой свежестью. Вдали послышался тревожный гудок скорого поезда. Длинная светящаяся змея плавно ползла вдалеке, грохоча колёсами, разгоняя сонную тишь. Скоро начало навигации. Поплывут пароходы, катера. Скоро, очень скоро всё вокруг поменяется.
- Ох, батюшка.- Вздыхает Бабаиха, утром не свет ни зоря, поднявшись, для поездки в центр за продуктами к празднику.- Не серчайте на меня старуху, но скажу вам правду. Какой-то вы не людимый. Мне вон бабы уже все мозги проели, мол, поп наш совсем с нами знаться не желает. Хотя б спросил, как дела, как здоровье. Может, помощь нужна, мы б всегда с радостью, вот только пойми вас, что там на уме. Или гордый такой, или брезгует. Люди, они ведь внимания хотят, участия. А вы службу отслужили, пару слов проговорили, а потом закроетесь у себя в комнате и сидите, словно тюремный заключенный. Так последних прихожан растеряем.
- Ох, баба Ольга,- говорю ей,- всё я прекрасно понимаю, вот только не получится ничего. Вы ж сами мне рассказывали, как священники тесно общались с населением, что из этого потом вышло. Выпивать с ними и разбирать сплетни, я не буду. И впредь прошу, больше на эту тему со мной не разговаривать.
Бабаиха обиделась. Она засопела, нахмурилась, ухватила свою обветшалую сумку, и ничего не сказав, скрылась за входными дверями, грохоча не по размеру одетыми сапогами.
Я тоже решил отправиться на прогулку. Весна прямо на глазах преображала землю, так что, глядя на это трудно было держать себя дома. Шагая по высохшей дороге, ноги несли меня, сам не знаю куда. Вот старый хозяйственный магазин, прячется среди жилых дворов. Он больше закрыт, чем работает, хотя там почти нет никаких товаров. Маленький сельский парк, утонул в клубах белого дыма, видимо добровольцы устроили весеннюю уборку. Как там хорошо, уютно. Стройные ели, мохнатые клёны обступили узкую дорожку, ведущую к позеленевшему памятнику Воину-освободителю. А там за парком озеро. В лучшие времена, как рассказывала Бабаиха, там плавали утки и пара белых лебедей. Теперь озеро заросло ряской, его забросали мусором, и имеет оно весьма жалкий вид. Вдоль дороги заборы: высокие, низкие, железные, деревянные. Люди прячутся от посторонних глаз, сторожевые собаки, хрипят, предупреждая о том, что усадьба тщательно охраняется, и ты понимаешь, войти в такой двор, не так- то просто.
- Добрый день!- Этот голос словно ворвался в мою действительность, возвращая в реальность.
Рядом, бесшумно остановился автомобиль. Приоткрыв дверцу, со мной здоровалась девушка, голос которой казался до боли знакомый. Немного придя в себя от неожиданности, я никак не мог припомнить,
.
где мог познакомиться с ней. А она, глядя на меня рассмеялась, вышла с машины , протараторив не скрывая восторга:
- Ну, что, неужели так и не узнаете. Я Алина, мы месяц назад в Рассветном с вами познакомились. Вспоминайте скорее: вечер, зима, вы тогда церковь нашу искали.
Только теперь я узнал Алину, случайную прохожую, которая показала дорогу к храму отца Георгия. В сумерках, я совершенно не разглядел её, по- этому не смог бы узнать, встретив на улице.
- Ну как же, конечно, конечно.- Сказал я.- Вы тогда креститься, помниться желали.
- Да, да.- Видно было, что девушка просто счастлива от нашей встречи.- Знаете, в тот вечер, словно вся моя жизнь как-то вдруг переменилась. Я пришла домой, а мама сказала, что звонил мой муж. Он потом снова перезвонил позже, долго извинялся, просил прощения. Умолял, чтоб больше не искала его. У него всё отлично, семья, второй ребенок. Растерялась совершенно. Не знала, что мне делать, душа за мальчика моего Мишеньку так разболелась. Ну, как же я без него, да что поделать, видать судьба такая. Муж уверял, что ему хорошо в новой семье, он обожает свою мачеху, обо мне больше не вспоминает. Сразу, через пару дней выслал денежный перевод, очень солидную сумму. Обещал помогать каждый месяц. Смогла б тогда это пережить, или нет, сложно сказать, только вдруг вас вспомнила, наш разговор, и ноги сами в храм привели. Отец Георгий оказался чудесный человек. Он выслушал меня, нашел нужные и важные слова. После этого, вдруг, почувствовалась какая- то неведомая внутренняя сила, уверенность, оптимизм. Показалось, что я не одна. Есть кто-то, любящий, сильный, тот кто не оставит, никогда не уйдёт, не бросит. Он много рассказал, то о чём раньше я и слышать не желала. Дал Библию, посоветовал обязательно принять крещение, причаститься. Знаете, с того дня начало как бы меняться всё вокруг. Брат вышел с комы, маме я купила нужные лекарства, на те деньги, которые выслал мой бывший муж. Её здоровье заметно улучшилось. Как такое может быть, до сих пор не могу понять, но только решила обязательно найти вас. Помню, что про Покровское говорили. Поехала в один храм, там не знают такого, в другой, мне там вообще нагрубили. Говорят, мол, отец Богдан только единственный на селе священник и храм один. А я не сдалась, вот по селу проехаться решила, тут гляжу, вроде вы идёте. Слава Богу! Спасибо вам!
- Мне?!- Правда, сделалось даже неловко.- Мне- то за что? На всё воля Господня… Рад, искренне рад за вас.
- Не знаю, может это прозвучит довольно назойливо.- Смущаясь, проговорила Алина, опустив очень низко голову, таким способом, вероятно, побеждая смущение.- Я бы хотела что-либо сделать для вас, для вашей церкви.
Это, даже как-то улыбнуло. Требуется столько помощи и столько всего, что глядя на это, не знаешь с чего начать. С другой стороны, каждый человек в нужный момент, может принести огромную посильную пользу. Главное вовремя успеть разглядеть его дар.
- Я право не знаю,- сдвигаю плечами,- всё трещит по швам, валится. За что не возьмись, многое требует внимания, усиленной, кропотливой работы. Пасха на носу, а у нас и петь то некому. Книг нужных не хватает, активного участия.
- Знаете, а я могу петь. В музыкальную школу семь лет ходила, с хором выступать несколько раз ездила.
- Понимаете, Алина, всё не так просто, как кажется. Я вижу ваше желание помочь, только вот церковное пение, это немного не то, что поют в фольклорных кружках. Здесь свои правила, церковно-славянский язык, термины, но главное: вы словно ангел будете воспевать песни Богу, а это требует трепетного отношения, благоговения, старания.
- Вы думаете, я не справлюсь?- Алина вдруг сникла, лицо её переменилось, торжественная радость совершенно исчезла, от этого она даже остановилась.
- Да, ну что вы.- Я и сам понял, что ответил резко.- Конечно, я нисколько не сомневаюсь в ваших способностях. Только вот до праздника пасхи остались считанные дни.
- Если некому петь, тогда нужно исходить из того, что имеется. Чего же мы ждём? Не стоит терять ни минуты.
Меня просто поражал энтузиазм Алины. Зачем ей это? Что произошло в её душе? Наверное, так нужно, это утешение Божье, помощь мне в такой трудный период. Ни в коем случае не стоит отказываться от помощи Алины, наоборот надо стараться подбодрить её, кто знает, какую службу она сослужит нашей церкви.
- Ладно, тогда есть одна идея.- Меня в ту минуту словно озарило. Если б можно было договориться с Айнарой. Немного прорепетировав, думаю, мы смогли бы достичь кое-какого результата.- Поехали…
- Куда?!- Видя на моем лице безудержную решительность, Алина мигом воспрянула духом, и её темперамент опять овладел ею.
- К одной женщине,- говорю ей,- вот с ней то, у вас точно всё получится.
Я был уверен, что Айнара находится дома. Мои предположения не подвели. Наш приезд, застал её, что говориться, врасплох. Женщина затеяла большую уборку во дворе, от этого там царил полный кавардак и беспорядок. Она застыла в растерянности, видя как я пробираюсь к ней сквозь груду рассыпанных дров, прохудившихся лоскутов, ржавых листов железа. Бросив на землю метлу, Айнара машинально принялась поправлять неказистую одежду, вырвавшиеся из-под съеденного молью платка, волосы, обмахнула пыльные сапоги.
- А мы вот, к вам.- Проговорил я, оглядываясь на Алину, что застыла возле калитки, глядя, как маленький, кудлатый пёс, лает, клацая зубами на незваных гостей.
Карие глаза Айнары, буквально пронизывали меня недоуменным вопросом о цели нашего визита, затем, не выдержав гнёта всевозможных догадок, решила начать разговор сама:
- Вот…Уборку затеяла. Светлое Воскресенье скоро, а у меня как после разрухи…
- Видим,- улыбнулся я, окинув взглядом всю ситуацию такого мероприятия,- может помочь?
- Нет, нет, что вы. Я сама разберусь, давно уж было пора, только всё руки не доходили.
- А что в храме не видать вас? Или случилось что?
Айнара, как-то растеряно пожала плечами, отвела в сторону глаза, закрыла их, еле слышно пробормотав:
- Достало всё.
От таких слов, меня словно в жар бросило. Знаю, я никогда не отличался особой дипломатией, касательно переговоров. Долгие прелюдии были мне чужды, мало того, я постоянно путался в них, терялся, в конечном итоге переходил на конкретный разговор.
- Опять селяне заели?- Спрашиваю, тяжело переводя дух.
- Не в этом дело.- Говорит, как отрезает.
- Вы поговорите, вдруг легче станет, может не всё так страшно, есть выход… Тогда так хорошо служба прошла, ваш голос, он ведь очень важен у нас на клиросе. А вы пропала, я не знаю, что и думать.
Женщина вдруг вздрогнула, от этих слов, медленно подняла веки. В её глазах можно было прочитать недоумение, страх и обычное женское любопытство.
Айнара замолчала, поэтому вопрос сам собой, как бы повис в воздухе. Совершенно растерявшись, я взглянул на Алину. Девушка поняла всё без слов. Познакомившись ближе с хозяйкой двора, она, при всём своём обаянии, быстро вошла ей в доверие, разузнав, при этом, причину недоумения. Оказывается, сразу, после первой службы, к ней пришли в гости Валька с Ниной и наговорили всяких мерзостей. В частности, эти горе-певчие настоятельно просили, не стесняясь опускаться, даже до угроз, чтоб Айнара больше не показывалась в церкви даже близко. Что, якобы, именно я послал их к ней сказать такое. Мол, её присутствие в церковном хоре, без того разлаженном, только вносит фальшь и раздоры.
После такой чудовищной лжи, меня просто вывела из себя такая новость:
-Да как же это такое может быть?!- Присев на потрухшую бочку прошептал я.- Что ж за люди то? Зачем?..
-Их уже не переделаешь,- тяжело вздохнула Айнара,- мне только обидно одно: почему именно я стаю причиной всех этих гнусных интриг?
-Как тут всё у вас сложно.- Алина не могла скрыть ярко- выраженного возмущение.- Я- то думала, в церквах одна любовь, взаимопомощь, сочувствие.
-Не нужно обобщать, дорогая.- Сказала Айнара.- Здесь речь идёт не обо всех, а конкретном приходе, я бы сказала, о нескольких надменных старушках- склочницах, которые грезят славой и собственным самодурством.
-А мы вот с Алиной приехали просить вас, о помощи, так сказать.- Снова попытался выровнять разговор я.- Пасха скоро, службы такие важные, а у нас совсем всё плохо.
-Чем я, то вам помочь могу?
-Вот Алина согласна петь в нашем хоре, ей бы подучиться, понять, что к чему. Вместе вы прекрасно звучали бы.
-Нет, нет. Увольте уж. Устала я от всех этих переделок. Каждый раз одно и то же. Порой, мне кажется, что все мои беды от церкви. Не хочу , да и не могу я. Ну, как вы себе это представляете?!
-Очень просто!!- Вмешалась Алина.- Если ситуация заходит в тупик, нужно начинать всё сначала.
Скорей всего, то было единственное правильное решение на тот момент. Алине всё-таки удалось уговорить Айнару, приложив не малое усилие. Ей и самой, по всей видимости, хотелось согласиться, только эдакая женская гордость, убеждала немного покапризничать. Дело моментально обрело рабочий оборот. После некоторых азов литургики, взялись за пение. У Алины оказался прекрасный женский тенор, который так важен в чисто женском хоре. Айнара брала то вторым, а то выводила первым, довольно радуясь общему успеху. Меня же не оставляло чувство благодарности Господу, за Его неизреченную милость. Сама мысль о мелодичном, слаженном пении, грела душу, вдохновляла. Занимались допоздна, с редким перерывом на чай. У Алины всё время возникало множество вопросов, она пыталась внести что-то новое, милозвучное, и каждый раз натыкалась на одну и ту же проблему: нет партитур, нет книг, нет нот, инструмента. Наши с Айнарой доводы, что, якобы, то как они звучат сейчас, тоже не малое чудо, не воспринимались. Для нашего храма лучшего, пока желать, незачем. Только всё напрасно. Оптимизм, практически разрывал Алину на части. Она на ближайшее будущее строила такие планы, от коих становилось, порой, даже не по себе.
Решили заниматься каждый день. Ввиду некоторых обстоятельств, все занятия перенесли в дом Бабаихи, чему старушка весьма обрадовалась. Сама новость о новом хоре, умилительном пении, настолько растрогали мою хозяйку, что она заплакала, словно ребёнок, долго крестилась, на образа, шепча слова благодарности.
Следующее утро выдалось сырым и пасмурным. Тяжёлые тучи пленили небо, и без того уставшее от зимней влаги. Последнее сопротивление неумолимой весне, последние вздохи слякотной непогоды.
Целую ночь бабка Бабаиха суетилась в доме, грохоча посудой, передвигая нехитрую мебель, подметая и протирая пол. А на утро наш дом трудно было узнать, настолько он преобразился. Кругом чистота, порядок, новые скатёрки, занавески. Даже печурка выбелена, от чего она пахла свежей известью, сияя непривычной белизной. Сама Бабаиха походила на, новую монетку. Вся такая свежая, чистая, со смешной улыбкой от вставной челюсти. Складывалось такое впечатление, что она помолодела лет на двадцать.
-Ух, ты!- Я не мог скрыть своего восторга.- Что это вы решили вдруг?
-Ну, как же.- Вытирая оконное стекло, деловито бубнит хозяйка.- К нам ведь гости теперь захаживать будут, да ещё барышни. Мне, ж стыдно будет их пригласить в такую грязь. И пасха не за горами. Всё ко времени, слава Богу.
Смеюсь, какая чудная она. Вот только гостей, что-то не видать. Вчера, вроде к десяти договаривались, а уже начало двенадцатого. Заныло сердце моё от переживания. Видать, снова что-нибудь не сложилось. Грешным делом, стал на Айнару сетовать. Вчера приняла нас из-за вежливости, а сегодня заперлась, или того хуже с дома сошла. Мол: не трогайте меня, не буду я в этом деле участвовать. А, такая, вроде, счастливая казалась, радовалась, смеялась. Алину поддерживала, в её идеях. Эх, люди, люди. Как же вы непредсказуемы.
Прошло ещё полчаса и со стыдом понимаю, что жестоко я ошибался. Захрипел старенький пёс Бабаихи, послышались негромкие шаги, и в дверях появилась Айнара с растерянным лицом и тревожным взглядом. Она выглядела просто потрясающе. Теперь перед нами стояла не забитая, осунувшаяся крестьянка, а красивая восточная женщина. Тонкие брови аккуратным шнурочком подчёркивали большие карие глаза, блистающие аметистовым блеском достоинства и в тоже время, доброты. Щёки пылали лёгким румянцем, гармонируя с полными тёмно-вишнёвыми губами, природно-сжатыми, выдавая скулистое лицо. Длинное сирийское платье, предавало ей какого-то сказочного вида, от чего она походила на принцессу из старинной восточной сказки.
-А что Алина, её не будет?- Голос Айнары задрожал, взгляд выдавал беспокойстве.
Я не знал что ответить. Время от времени поглядывая на часы, мне приходилось уговаривать попить чая, потом поговорить об предстоящих праздниках и то, как мы собираемся их отслужить. Только сердце было не на месте. Голову атаковали всяческие мысли, сковывало переживание. Не может быть, чтоб Алина, с таким задором вчера, завела нас всех, обнадёжила, сегодня передумала, или отказалась от своей участи на нашем приходе. Вероятно, что-нибудь произошло. Такая мысль ешё больше приводила в волнение. Бабаиха недовольно забубнила, отчаянно махнула рукой, сбежав в свою комнату. В дом опустилась гнетущая тишина; от неё звуки становились громче, отчётливей, где-то, даже, невыносимо раздражительней.
-Я пойду.- Почти шепотом проговорила Айнара.- Не расстраивайтесь. Может, ещё всё наладится.
Мне оставалось, только молча согласно кивнуть головой, да провести женщину к калитке. Но вдруг у забора вяло заскрипели тормоза, хлопнули несколько раз двери, и во дворе появилась Алина, неуклюже таща в охапке, целую кучу книг, брошюр, прочих вещей подобного типа.
-Простите меня за такое опоздание,- говорила она,- ездила в город на склад. Вот купила всё необходимое для наших репетиций и служб.
Как же всё чудесно, Господи. Нет слов, чтоб выразить тогдашнее моё состояние. Маленькая радость, обратилась в стихию восторга, охватила всё естество, наполняя неописуемыми чувствами.
Женщины обменялись фразами, сгладивши возникшие недоумения, ещё с большим энтузиазмом продолжив начатое вчера.
Чудесно полились нежные голоса в Божественных славословиях. Идеальный слух обеих, практически не допускал фальши. Я не мог удержаться, чтоб не подпевать, так что в три голоса мы звучали вполне себе ничего. Бабка Бабаиха стояла у окна, сложив руки в восхищении и сверкая неизменной улыбкой. Глаза её блестели слезой, а сама она будто замерла, боясь нарушить хоть одним движением мелодию церковной музыки. «Вечери твоея тайные»,- выводила Айнара, за ней плавным переходом вторила Алина, осторожно, словно убегая волнами спокойного, тихого моря. Невольно представлялась древняя горница, душистый сад Гефсимании, молитвы и скорбь Спасителя, тайна Святого причастия.
-Ох, детушки,- зарыдала Бабаиха, громко сморкаясь в кончик платка,- благодать то, какая. Чисто тебе Ангелочки поют.
При этих словах, старушка, выражая всю чувственность, обняла обеих и чмокнула по очереди в щёки.
Страстная Среда оказалась особенным днём. Алина решила принять крещение.
-Как же я некрещеная, в церковном хоре петь то буду.- Говорила она.
Отлагать не стали, тем более, что решили все в Чистый четверг приобщиться Святых Христовых Таин. Волнующий момент, ещё бы, это ведь первое совершаемое мной крещение. Да ещё и взрослого человека. Бабаиха предложила крестить Алину у нас дома: мол, в храме холодно, сыро. А так, она бы печку растопила, в казане воду подогрела. Только решено было крещаемой совершить это таинство в храме, при любых обстоятельствах. Помню, воду налили в большущий такой тазик, с щербатым краем и затертыми цветочками по бокам. Айнара вспомнила, что в этом тазике её тоже крестили. Воду немножко подогрели, от чего она паровала густыми, белыми клубнями. Окна мгновенно покрылись влагой, запотели, и тонкие струйки измазали хрупкие стёкла. Алина такая нарядная, красивая, вся в белом, глаза горят некоей торжественностью, а лицо словно светится. Стоит не шелохнётся. Сапожки сняла, ноги замёрзли совсем, Бабаиха пуховый платок на пол бросила, головой качает:
-Ножки то окоченели же, холод то градусов пять тепла всего. Говорила, ж нужно дома крестить.
Айнара рядом стоит, со свечкой, радостная такая, вроде б как за крестную. Символ веры читает крещаемая. Трудно пока, текст незнакомый, для неё, сложный. Читает внимательно, чётко. Бабаиха пытается кое-что поправлять, но Айнара прикладывает к губам указательный палец: мол, не надо мешать, пусть сама.
В тот день не хотелось больше ничего делать, словно окрылённая благодать коснулась сердца каждого присутствовавшего. Бабаиха вдалась в воспоминания, часто роняя слёзы, Айнара с Алиной вполголоса читали житие святой Марии Египетской, в честь имени которой, новопросвещённая была наречена. А вечером все вместе прочли правило ко святому причастию. Бабка Бабаиха, казалась в не себя от восторга. Распалив четыре свечки, старушка расплавила на них афонский ладан, достала свой старинный правильник и в полусогнутом состоянии водила пальцем по потемневшим страницам, внимательно следя за каждым словом. Складывалось впечатление, что она как-то менялась, становилась менее раздражённой, меньше бурчала и сетовала. Живое общение преображало изуродованную одиночеством бабку. Её сердце умилялось звонким смехом, мелодичными голосами, искренним вниманием молодых людей, зажигавшими опять жизнь в её поникшем уголке.
На литургию Святого Четверга никто не пришёл, чего и следовало было ожидать. Бабаиха говорила, что никто из священников эту службу не служил. Начинали сразу со Страстей. Говорила она, что народ Покровского любит всякие такие необычные действия, как то Страсти, Пасху, Крещение, Храм. На такие службы охотно приходили приличное количество людей
Какое-то спокойствие и мир окутали душу, при первом возгласе, робком песнопении девчат. Поначалу я сильно переживал о том, справятся ли Алина и Айнара с этой непростой службой. Замирало сердце на сложных, ответственных моментах. Ловил себя на том, что не молюсь, не вникаю в службу, а только предаюсь лишним нервам, совершенно напрасно, так как причин на это не было никаких. Что и говорить, в первые мгновения действительно ничего не клеилось. То вступят не так, то тон зададут неправильный, а то и вовсе заведут не туда. Только потом постепенно всё выровнялось, приняв обычный, слаженный напев.
-Ну как?- Спрашиваю после службы Бабаиху.
Та довольно махает головой, начинает пересказывать волнительные моменты, в конце добавляет:
- По мне, так лучшего здесь, я отродясь не слыхала.- Помолчав немного, продолжает.- А с Ниной, Валькой что теперь?
-Честное слово, не знаю как быть.- С одного боку, если посмотреть, не нужны они вовсе. От них лишь интриги, да сплетни. Девчата с ними не споются, а скажи что, обид на всё село разнесут.
-Правильно! Ни к чему сейчас эти раздоры. Праздники отбыть нужно, а там что Господь даст.
-А что, без них не отбудем? Времени хватает, Алина на лету схватывает. На мой взгляд, так хуже не стало, а только лучше, умилительней, молиться же хочется.
-Ох, отец, коль уж решил всё, почто меня старую спрашиваешь?
-Не решал я ничего. Пусть воля Божья на всё будет.
Толком, не успев перекусить, стали собираться на вечернюю, читать Страстные Евангелия. Вижу, Айнара заметно нервничает, переживает, с Алиной шепчутся; та её уговаривает. Понимаю её опасения, ведь на эту службу народ уж точно придет, а главное Нина с Валькой, как отреагируют после своих интриг. Когда пришли, церковь была открыта. Григорий Васильевич сидел за свечным ящиком, учтиво разговаривая с несколькими незнакомыми старушками, как потом выяснилось, из Заречья. Бабки берут большие свечки, старательно обматывают их бумажным кружком, чтоб воск на пол, да на одежду не капал, идут к иконам, как они говорят, познаменоваться. Постепенно храм наполняется молящимися. Все в тёмных одеждах, сосредоточенные, где-то даже скорбные. Нина пришла первая. Я лишь мельком увидел её тревожное лицо с красными от слёз глазами. Пришедшая позже её подруга Валька, зашипела к ней, задёргала, видимо, уговаривая покинуть храм нам назло. Но та осталась, пристроившись у свечного ящика.
-Что, Нина, молодёжь на пенсию списала?- Говорит ей староста, глядя как та молча роняет слёзы, небрежно смахивая их платком.
-Ничего,- шепчет она,- это мы ещё посмотрим.
Но при первых звуках Страстной вечерни, всё затихает, наполняется незримой благодатью. Негромко поют певчие, мягко, красиво. Тонкий аромат ладана плавно разносится по храму, проникая в каждый уголок, застывая запахом розы, акации, мускуса, ненавязчиво располагая обоняние.
-Ныне прославися Сын Человеческий, и Бог прославися о Нём…- Читается первое Евангелие.- …Заповедь новую даю вам, да любите друг друга…
- Слава долготерпению Твоему, Господи.- Поют девчата.
Все стоят с зажженными свечками, что-то про себя шепчут, кланяются. Даже болтливую бабку Сиволапыху сегодня не узнать. Застыла беззвучно, опершись на свою клюку, выставив из-под толстого платка одно ухо, вслушиваясь в нежные напевы.
-Мычат, что-то, не слыхать совсем,- ворчит Нина,- мы, когда пели, нас вся улица слышала. И, даже, на Заречье.
-Цыц!- Погрозив пальцем, шипит на неё старушка по прозвищу Целлофановна, вероятно сходным с её отчеством Селефоновна. – Уже наслушались ваших с Валькой воплей, дай службу послушать!!
Нина замолкает, опустив низко голову, продолжает ронять слёзы.
Закончилась вечерняя с наступлением темноты. Бабульки хороводом обступили Алину с Айнарой, осыпая их комплементами и дифирамбами. Тут же возникло масса вопросов, как то: откуда Алина, не матушка ли она, будут ли они на Пасху? Девчата терпеливо отвечали на все вопросы, уверяя, что будут стараться учится петь, привлекать других людей для этого дела.
Заканчивался страстной вечер. Прихожане расходились по домам. Неся в руках зажженные страстные свечки, как принято по обычаю, они рассыпались яркими огоньками по улицам и переулкам, рассеивая тусклый свет, привлекая, тем самым, внимание любопытных прохожих. Огоньки то исчезали, то снова появлялись в разных местах пленённого ночью уставшего посёлка, пока не пропали совсем, оставляя лишь скорбное воспоминание предательской ночи в Гефсиманском саду.

Повесть о приходском священнике11

Master_Lee — Tue, 16 Oct 2012 15:13:53 GMT

[$CUT$ ?]Город ничуть не изменился за полторы недели моего отсутствия. Всё такой же шумный, грохочущий, суетливый, он напоминал муравейник, особенно, если смотреть на него из окна нашей квартиры. За такое короткое время, я даже успел немного отвыкнуть от этого всего, только сейчас понимая, как же, порой, мне его не хватает. Голуби, узники сквозных проёмов и чердаков, уныло кучились у старой трансформаторной будки, заполняя жизнью мертвое кольцо дворового садика. Дворник дядя Петя распалил костёр, сжигая кучу гнилого тряпья, оставленную бомжами в подвальных теплушках и смешно прищуриваясь, подмигивает мне левым глазом. Я дома…
На встречу, из подворотни выбегает сосед Борька. Он явно очень спешит, пробегая мимо и вдруг, словно о чём-то вспоминая, останавливается, смотрит мне вслед, затем выкрикивает:
- Витька, ты что ли?!
Ну, конечно же я, разве так сильно изменился? Хотя, вполне возможно. Ещё пару месяцев, сам себя узнавать перестану. Мы протянули в приветствии руки и вдруг застыли, глядя друг на друга в истошном молчании.
- Говорят, ты в село подался?- Спросил он, не отрывая от меня какого-то тревожного, как мне показалось, взгляда.
Молча пожал плечами, а что говорить и так всё ясно.
- А с Аней у вас получается, всё?.. - Борька снял очки, протер линзы, добавив с какой-то грустью в голосе. - Вы так хорошо смотрелись вместе.
- Почему же всё? - Явно не понимаю Борькиного вопроса. - Сейчас временные трудности, вот устроюсь, тогда заберу её к себе.
- Ты, Вить, не обижайся, дело не моё, конечно, но сам ты в это веришь?
- Что-то не пойму я тебя Борис, к чему ты клонишь?
Борька глубоко вздохнул, словно собираясь с мыслями. Он явно нервничал, и уже не рад был, что вообще затеял этот разговор. Ещё, я знал точно, Борьке, в какой-то мере нравился такой поворот событий. Он познакомил нас с Аней, его она бросила ради меня, хотя именно благодаря ему она смогла поступить в театральный университет. Боря никогда ни в чём не упрекнул, делал вид, что нисколько не переживает и не обижается, хотя на самом деле всё представлялось не так просто.
- Я Аню теперь часто вижу. Она участвует в шоу Сергея Шкалина.
- Что?! Какое шоу.
- Да так себе, ничего особенного. Просто, не знаю какие там у вас правила и каноны, но раз Аня твоя жена, это как-то… Ну, не прилично, что ли. Люди ж смотрят это по телевизору, а завтра разговоры разные пойдут.
Я не знал, что ответить. Не знал или вообще не желал озвучивать мнение на этот счёт. Мне ведь обязательно нужно было зайти к ней сегодня вечером и ещё раз попытаться поговорить.
Опустив голову от гнетущей тяжести, продолжил я свой путь, но вдогонку прозвучали противные Борькины слова:
- Говорят, у них со Шкалиным роман завязался… Сам не раз видел их в ресторане. Теперь Шкалин лично привозит Аню домой на своем «Ягуаре».
Мне больше не хотелось слушать Борьку, не хотелось верить всему, что он поведал, вообще жалел, что не пошёл другим путем, не зашёл в магазин, опоздал на предыдущий троллейбус.
Какое странное существо человек. Нет, почему странное, скорей всего сложное. Мне бы спокойно шагать своей дорогой, а я… Кажется мне сделалось тогда очень больно. Зачем нужно было верить Борьке, да я и не поверил, только стоя у Аниного подъезда поздно вечером, увидел всё своими глазами. И черный «Ягуар», и Шкалина, и долгое прощание у подъезда, букет ярких лилий, поцелуй, пошлые пожелания. Я был раздавлен, уничтожен, растоптан. Вдруг сделалось невыносимо холодно, тело охватила дрожь, сердце сдавила тугая удушливая тоска, погоняя меня прочь, в пустоту неприветливых улиц. Мысли уносят меня в события прошлой июньской ночи. Тогда за городом у тихой речки, вдыхая её прохладу, мы с Аней сидели больше часа, глядя на усеянное звёздами небо, не произнося ни слова. Изредка падали астероиды, и тогда мы восхищались, сочиняли свою судьбу, говорили красивые слова. Как же прелестно тогда пел соловей.
- Я теперь только поняла, что не смогу жить без тебя.- Прошептала Аня, положив мне на плечо голову.- Когда мы расстаемся, я все равно чувствую тебя, как неотъемлемую часть моей жизни. Если ты уйдёшь, не смогу больше жить. Слышишь?! Я умру без тебя.
«Я умру без тебя!!» Слышалось в ушах, шипело в голове, рвало сердце. Ноги несли меня с огромной скоростью, невесть в каком направлении. Теперь хотелось покинуть этот ужасный город… Любимый город, с которым сроднился, без которого тосковал, по которому безгранично скучал.
Вечером следующего дня автобус вез меня обратно в село. Одолжив немного денег у родителей, я удачно скупился в епархиальном складе и теперь вёз в храм новое хорошее кадило, хотя простенькое, зато настоящее, свечи, несколько икон, выписанных с благословения владыки в подарок нашему храму, ещё многое другое, что так нам было необходимо.
Видя это, Бабаиха радовалась, как ребёнок. Старушка неугомонно бегала по комнате, восхитительно поя дифирамбы, при этом, уверяя меня, что в нашем храме теперь всё обязательно наладится, преобразится, а самое главное, люди вернуться. Она даже прослезилась от умилительных мечтаний.
- Ох, батюшка, если б вы только знали, как же мне хотелось, хотя бы одну литургию послушать в новом, настоящем храме. А больше всего - увидеть, как зажжётся паникадило, и всё вокруг засияет в его бликах.- С глубоким вздохом проговорила она, вытирая влагу на покрасневших глазах.
Мне хотелось уверить бабку, что так оно и будет, да вот только поспешно могли звучать такие обещания.
- На всё воля Божия.- Действительно, что я могу, не имея ни денег, ни связей, ни помощи, в чужом краю, вокруг равнодушных людей. - На всё Твоя воля…
В субботу я провёл первое отпевание. Бабаиха целое утро внушала, как это жизненно важно на отпевании понравиться народу. Ведь там соберется добрая часть села, в основном те, кто вовсе в храм не ходит. И от того, как я проведу этот чин, будет зависеть дальнейшее отношение селян к новому священнику.
Как на мой взгляд, отпевание прошло просто замечательно. Бабки, оказывается, похороны петь могли довольно сносно. Да только вопреки ожиданиям, народу не понравилась наша служба.
- Долго, много читают, проповедь жесткая, по-славянски поют, ничего не ясно.- Пересказывала мнения моя хозяйка, когда мы возвращались домой.- В общем, если хотите, на мой взгляд, всё прошло чудесно. Большая часть из заречья присутствовала. А они к этому басурману Богданке ходят, к раскольнику то есть. Для них в нашей церкви, ну всё тебе не слава Богу. Так что вы их не слушайте. Всё было отлично.
Не знаю почему, но слова Бабаихи меня не утешили. Наверное, я слишком много хочу вот так сразу, за пару недель. Приход очень не простой, а меня гордость распирает: вот столько батюшек до меня было, а я пришёл и сразу устроилось как в добрых сказках. Вот Господь и смиряет меня. Слава Тебе, Господи, за всё. С другой стороны, если б всё так просто представлялось, то рассказа никакого бы не получилось.
Почти сразу побежал в храм. Мне не терпелось развесить новые иконы, освятить облачение, а ещё нужно было что-то придумать с отоплением. Григорий Васильевич обещал протопить, вот здорово было бы. Люди придут, а в храме тепло, уютно, всё по-другому сразу представится.
Но надежды мои оказались напрасны. Как предрекала Бабаиха, никто и не думал топить. Ещё бы. Неплохо отобедав на похоронах, Григорий Васильевич неторопливой походкой направлялся домой, даже не оглянувшись в сторону храма. Я провёл его взглядом через окно, понимая, что отопительные мероприятия лежат сегодня тоже на мне.
За храмом росла старая дикая груша с густыми размашистыми ветками, частью сухими, частью обвисшими до самой земли. В ночной полутьме дерево казалось настоящим чудищем, растопырившим свои корявые лапы во все стороны, заслонив добрую часть соседского двора. Под этой-то грушей мне удалось насобирать приличную охапку хвороста, которым я и растопил обе церковные печки. Нагреть промёрзлое насквозь здание было не так уж просто. Первая печка, видимо не чищенная со дня её кладки, совершенно не тянула, дымила и затухала. В какой-то момент я даже отчаялся, но проявив терпение, развёл хороший огонь. Вторая, наоборот, имела сквозной проём безо всяких задвижек. Огонь там полыхал неистово, с жутковатым гулом, тем самым добрую часть тепла, вынося через дымарь. И всё-таки к началу службы, в храме держалась плюсовая температура.
Я быстренько поснимал уродливые карикатуры, сложив их в подсобном помещении, а вместо них повесил иконы, привезённые из города. Они сразу преобразили убогую обстановку храма. Новенькое, атласное облачение, цинковое кадило, хороший афонский ладан - всё ожидало начала службы. Только вот в этот раз никто на неё не пришёл. Не было никого и к литургии. Почему же так, что произошло? Скорей всего произошло всё не сейчас, а намного раньше. Айнара после нашего разговора совсем пропала, более пяти человек не посещали богослужений, на совершение треб меня не приглашали. Надежды возродить приход вдруг неожиданно рухнули. Только не отчаиваться, нельзя ни в коем случае сломаться, держаться из последних сил. Сколько я ещё продержусь? Один, без поддержки, на чужой стороне… Всё ближе и ближе приближался главный христианский праздник пасха. С одной стороны, я с нетерпением ждал его, с другой мной овладевало неистовое волнение. На пасху обязательно придут люди, даже те, кто вовсе в церковь не ходят. А у нас бедственное положение. Хор совершенно разладился. Теперь он держался на хрупком дребезжании Нины и Вальки, которые всё чаще стали намекать о том, что их участие в этом обязательно должно оплачиваться. Прихожан становилось всё меньше. Как ни странно, но основным инициатором этого сделался отец Мирон. На своих проповедях, он с амвона взывал к Покровским христианам, чтобы те не оставляли храм родного села, помогали ему, участвовали в его возрождении. И в то же время, представлялось всё не так положительно, как хотелось.
- Дорогие Покровчане.- Говорил он умиленным голосом.- В вашей церкви новый священник. Он ещё совсем молодой, не привыкший к приходской жизни села, тем самым остро нуждающийся в вашей поддержке. Не проходите мимо своего храма, подобного рождённому младенцу; не стоит искать комфорта и благолепия в иных местах. Окутав заботой, а так же должным участием, через время вы сможете достичь того же в вашем родном селе.
Только- то были всего лишь красивые слова, не лишённые мудрого красноречия, разбавленные врождённой харизмой бывалого священника.
- Ерунда это всё!- Бубнила Бабаиха, натирая песком грязные чугунки, стоя в прогретой весенним солнцем перекошенной веранде.- Что я Мирона не знаю. Он же хитрее лисы и умнее совы.
- Зачем вы так!- Сержусь на мою хозяйку. У неё что ни слово, да всё не так. Словно все вокруг нам только зла желают.- Нины певчей, соседка вчера туда панихиду возила, сама слышала, как батюшка на проповеди прямо просил не оставлять свою церковь. Это же их приход, наш с вами, в конце концов! А вам по-прежнему только враги кругом мерещатся. Устал я вас слушать, баба Оля.
- Ох, голубь ты мой ясный.- Бабка зашвырнула с досады рваную тряпку, при этом нервно топнув ногой.- Молодой ты ищо, видимо, чтоб такие вещи понимать. Я тут родилась, тут выросла, тут мужа схоронила, каждую тропинку, каждый ручеёк знаю. Людей наших всех как облупленных изучила. Мирона твоего на сквозь вижу. Что той Сосновки: две избы, да три забора. Если Покровчане станут к нам ходить, что за радость ему? В Сосновке шик, лоск, можно сказать, и всё трудами наших селян. Уйдут они, и что? Храм Сосновский тогда закрывать прийдеться. Отец Мирон распинается для таких, как Нинина соседка, Сиволапиха, да прочих, кто раз в жизни яблоки святить ходит, или панихиду служить. Таким что главнее? Чтоб звоны звенели, хор пел оперными голосами, золото кругом, блеск. Разве же станут они радеть о храме. Пришли, позевали, ушли. Вот и вся служба. А на ком основа держится, никогда он не отпустит. Я, думаете, ничего не ведаю. Вы, как только пришли к нам, отец Мирон всё у Вальки расспросил, а на следующий день собрал свою общину, хорошенько их пропесочил, да накрепко связал послушаниями, чтоб не приведи Господь, кто-либо не удумал к нам переметнуться. Там не то, что здесь, Сосновские прихожане без благословения шагу не ступят. Отец Мирон уж так их обработал, что попробуй им слово против сказать. Мутные какие-то, как зомби, прости Господи. Говорит, что человека нужно к храму привязывать, чтоб на всю жизнь. Вы уж простите меня старую, семинарий я не кончала, может не так многие вещи понимаю, вот только, кажется не прав отец Мирон. В детстве помню, бабка моя нас сестрой к отцу Иосифу водила. Слышали же, наверное, батюшка служил у нас один, святой жизни, был человек. Так сам его вид выражал смирение и доброту. А глаза, какие у него были,- Бабаиха даже в ладони сплеснула от восхищения,- что небо ясное, чистые, чистые. Смотришь в них, бывало, а у самой сердце плачет от покаяния. Так вот, никогда, никогда он никому не приказывал, не наказывал, не привязывал. Он мог только посоветовать, если человек противился или возмущался; вздыхал тяжело, махал головой, да желал помощи Божьей. Святой человек был…

Повесть о приходском священнике 10

Master_Lee — Sat, 13 Oct 2012 10:39:53 GMT

[$CUT$ ?] Утром, в один из таких будней, я решил отправиться в город. Много я ожидал от этой поездки, да вот только смогу ли я справиться со всеми делами, не знал. Необходимо было купить свечи, хоть какие-нибудь иконы, ещё кое-что. На это всё у меня имелась жалкая горсточка деньжат, да сотня, что любезно пожертвовала бабка Бабаиха, провожая меня в дорогу. Словно затухающий огонёк трепетало в моём сердце какое-то переживание, томило оно его тоской, выжимало дурным предчувствием. Я направлялся не просто в город, я ехал домой, где скучают горячо любимые родители, милый душе уголок, где я оставил неотъемлемую частицу себя: мою Аню. Автобус предательски медленно плёлся заснеженными дорогами, грохотал, дёргался, но всё-таки двигался. В каком-то невзрачном городишке, в салон вломились несколько парней с огромными дорожными сумками, изрядно выпившие и бесцеремонно наглые. Они стали громко разговаривать, материться, периодически разрываясь в противном, даже каком-то нечеловеческом смехе. Невозможно было это терпеть, да только водитель, которому они заплатили неплохие деньги, старался не замечать такого безобразия, а пассажиры, молча смирялись, никак не реагируя, дабы не распалить конфликт. Выпив ещё бутылку водки, парни принялись хулиганить. Они подсели к молодой толстушке, пугливо оглядывавшейся в их сторону, и затеяли весьма вульгарный разговор. Это возмутило пожилого интеллигента, расположившегося впереди девушки, он попытался сделать им замечание, только слова не тронули воспалённые алкоголем души. Пьяницы в очень грубой форме нахамили заступнику, после чего он прильнул к окну, сделав вид, что больше, происходящее в автобусе, его не касается. Пару раз выступила краснощёкая женщина, обеими руками держа вымазанный жиром неаккуратный свёрток. Но на неё и вовсе не обратили внимание. Мне было противно и мерзко, в глубине сердца бурлило возмущение. Оно буквально разрывало на части, приказывало вмешаться, да вот только, что я мог? Что я мог, один против четырёх здоровых, возбуждённых мужиков. Вдруг этот вопрос сам собой предстал некоей укоризной: один ли? Я же с Господом, я же священник. Вот именно священник. Не драться же мне с ними, сделав им замечание, я только могу спровоцировать их. Всегда, в таком случае, нужно иметь мудрость, смирение, непоколебимость. «Господи, помилуй нас, умири, заступи, помоги».
- А это что у нас тут?! Никак святой отец? - Вырвал меня из сумбурных размышлений севший возле меня хулиган. - Батюшка, может, пойдём с нами причастимся по маленькой? У нас, правда, кагорчика нету, зато водочка имеется, весьма неплохая.
- А вам не хватит, уже? Может не стоит так набираться, плохо не будет? - Я вдруг сам удивился своей храбрости.
Мне не стоило, конечно, всё это говорить, но с другой стороны нельзя же тоже оставаться равнодушным. Если честно, тогда некогда было думать, правильно я поступаю или нет. Мной руководили тогда скорее эмоции и возмущение, чем рассудительность православного пастыря.
- О, гляди-ка, - вмешался в разговор второй пьяница, - никак поп нам тут проповеди читать надумал?!
Эти слова его друзья поддержали насмешливым гоготом. Они утратили интерес к толстушке и всей компанией обступили меня. «Ну вот, - подумал с горечью я,- теперь не отстанут, - если ещё и по голове не настучат».
Компания принялась всячески унижать меня, церковь и, даже Бога. Мне вдруг стало очень страшно за этих людей. Раньше никогда не приходилось сталкиваться с подобным, да вообще подумать не мог, что человек способен опуститься так низко. В одно мгновение я попытался молиться, только молитва не шла из-за внутреннего напряжения. Душу стало переполнять возмущение и какой-то протест. Не знаю, чем бы всё закончилось, но после тяжелого торможения автобуса перед поворотом, парень, который подсел ко мне первым вдруг весь позеленел и, словно ошпаренный, сорвался с места. Он подбежал к шофёру, закрывая рот рукой, с просьбой остановиться. Беднягу рвало минут пять. Его страдания не оставили равнодушными всю эту шумную компанию. Обступив его с разных сторон, они участливо сочувствовали ему, подбадривали и, что самое смешное, предлагали выпить. В это время водитель закрыл двери, сорвав с места автобус. Я слышал, как вдогонку послышались крики, ругань, угрозы. Отъехав на безопасное расстояние, шофёр собрал их сумки, засунул в них пустые бутылки и выбросил на обочину. В автобусе прокатился облегченный гул, сопровождаемый рукоплесканием.
Теперь можно было успокоиться, хотя душу охватило чувство отвращения, вперемешку с легким волнением. Автобус тронулся дальше, а мне почему-то стало очень жаль этих парней. Как же они доберутся до города? Оставшись посреди поля с разгульным февральским ветром, пьяные до предела, озлобленные, им трудно будет остановить транспорт. С другой стороны, эти люди сами себя наказали. Если бы эти люди могли взглянуть на себя со стороны, как они отвратительны, мерзки, схожи скорей всего с животными, то они б самим себе опротивели. Хотя алкоголь, как и любая страсть, увлекает, пленит, не даёт возможности опомниться. Человек попросту становится её рабом. Как страшно… Отогнав всяческие мысли, мне, наконец, удалось задремать.
Город ничуть не изменился за полторы недели моего отсутствия. Всё такой же шумный, грохочущий, суетливый, он напоминал муравейник, особенно, если смотреть на него из окна нашей квартиры. За такое короткое время, я даже успел немного отвыкнуть от этого всего, только сейчас понимая, как же, порой, мне его не хватает. Голуби, узники сквозных проёмов и чердаков, уныло кучились у старой трансформаторной будки, заполняя жизнью мертвое кольцо дворового садика. Дворник дядя Петя распалил костёр, сжигая кучу гнилого тряпья, оставленную бомжами в подвальных теплушках и смешно прищуриваясь, подмигивает мне левым глазом. Я дома…

Повесть о приходском священнике 9

Master_Lee — Sat, 13 Oct 2012 10:36:42 GMT

[$CUT$ ?] Шли домой молча. Бабаиха пригласила на чай Айнару, на что та нехотя согласилась, и теперь плелась позади, слегка шаркая сапожками. Морозная свежесть наполняла лёгкие, окутывала еле заметными блёстками одежду. Хотелось вот так вот идти: не останавливаясь, не разговаривая, не о чём не думая. Бабаиха вдруг забубонела молитву, изредка крестясь по несколько раз, оглядываясь на сзади плетущуюся женщину. На её лице играла радость и какое-то удовлетворение, которым ей невыносимо хотелось поделиться.
- Вот, детушки, сейчас чая попьём во славу Божью.- Приказывала, суетясь у старого самовара, бабка Бабаиха, когда мы пришли домой.- Помёрзли бедненькие, я же вижу.
Айнара как-то долго, застенчиво топталась у двери, не решаясь пройти, только настойчивые приглашения хозяйки заставили её снять пальто и старушечий пуховый платок. Она не поднимая глаз уселась за край стола, пододвинула к себе чашку с треснутым ушком и принялась неслышно вертеть в ней чайной ложечкой. Только теперь я увидел, что Айнара ещё довольно молодая , достаточно красивая женщина с очень грустным лицом, таившим на себе какое-то горе, боль, страдания.
- Я не смогу петь в вашем хоре.- Вдруг вырвалось у неё.
Бабаиха от этих слов будто застыла. Она беспомощно взглянула на меня, требуя какого- то опровержения данного решения. Только, признаться, я не знал, что ответить. Ну не хочет человек петь, силком же не погонишь.
Понимая наше недоумение, женщина решила внести определённую ясность в свои слова:
- Какой из меня певец. С Ниной, да с Валькой что-то произвести все ровно не выйдет. Вы сами сегодня убедились. А попробуй, что скажи им, наслушаешься потом.
Бабка Бабаиха подогрела нам чай, сама же учтиво скользнула за дверь, видимо, предоставляя мне возможность спокойно провести переговоры.
- Я ведь чужая здесь,- продолжила Айнара,- мы с мужем сюда приехали очень издалека, думали, заживём спокойно, всё у нас хорошо будет. Он в тюрьме сидел, когда вышел не знал куда податься. Родных то никого не осталось, а дом конфисковали. Пришёл в парк, на скамейку сел, а глаза несчастные такие, сам худой, бледный. Я пирожками там торговала. Подошёл ко мне попросил пирожок, а у самого тридцать копеек не хватает. Жалко мне его стало очень, дала ему, пару штук, деньги брать не стала. Вот так мы познакомились.
В Покровском нам очень нелегко пришлось. Люди к нам с опаской относились, не общались, во двор не пускали, многие вообще не здоровались. Ну а дальше, как в плохом фильме. Кто-то склад ограбил, естественно всё на моего мужа повесили, Яшка сосед милицию навёл. Моего тут же схомутали, а через месяц узнала, что помер он в изоляторе. Мне в селе совсем житья не стало. Мужики выпьют, и давай ломиться, окна выбивали, калитку совсем разломали, забор тоже. Просила починить, так никто и слушать не хочет. С работы уволили, не объяснив причины, а бабы совсем загнобили. Не позволим, тебе,- говорят,- басурманка проклятая, наших мужиков соблазнять. Вали в свой чуркистан, пока кости целы. Думала, с ума сойду. Мне ведь и податься некуда. Однажды вечером иду с поля, гороху немного наворовала на суп, есть совсем нечего стало, гляжу, а на дороге Яшка сосед с дружками. Пьяные все, злые, матерятся. А сзади жена его с подругой коров с пастбища гонят. Как ни те, то эти уж точно накроют, и жить не дадут. Нырнула я не заметно во дворик, а он церковный оказался. Села у крыльца, плачу. Там как раз служба закончилась, батюшка вышел, отец Яков. «Что ж ты дитятко плачешь, да ещё так горько?» Слова сами как-то посыпались. Уж так хотелось выговориться, а некому. У меня прямо истерика началась. Ухватила его за руку, рыдаю, слёзы лицо залили, вообще ничего не соображаю, только несколько слов приговариваю: «Батюшка, миленький помогите, сил моих нет так жить!!» Он так ласково погладил по голове, поднял с земли и нашёл такие нужные слова, от которых вдруг стало спокойно на душе, тепло. Я словно ожила тогда. Отец Яков окрестил меня с именем Анна, стал много помогать, то словом добрым, а то денюшку сунет, или панихидку какую. Помог на работу устроиться. Часто стала к нему захаживать домой, он меня молиться научил, церковную грамоту показал, устав там, всё такое. Словно на крыльях летала, счастливая, радостная. Жила ведь, раньше не подозревая, какие вера может чудеса творить. Всё бы хорошо, да вот только селяне начали всякие гадости говорить обо мне и отце Якове. Насмехались в глаза, в след плевали. А у меня и в мыслях не было ничего подобного. Ведь это общение для меня словно воздуха глоток, будто продолжения жизни; новой, неведомой, абсолютно противоположной той, что меня окружала. Я привыкла к такому отношению окружающих, поэтому старалась не обращать внимания. Да только однажды, всё для меня словно потухло. Батюшка подошёл ко мне на службе и тяжело так выговорил, чтоб я больше не приходила к нему, и вообще посоветовал посещать богослужения в Сосновке, или ездить на Заречье. Что у него, мол семья, сан, и разговоры ему такие не нужны. Не помню, как добралась домой. Голова кружится, слёзы сами текут, лицо обжигают, горло сдавил беззвучный крик. Было счастье, духовное общение, вера и в один миг всё отобрали. Почему люди такие злые, почему они думают, что молодая женщина и священник не могут просто общаться, безо всяких пошлых последствий, постельных сцен. Скажите мне, почему всё так?!!Последние слова Айнара просто выкрикнула, протянув вопросительно руки. Её карие, глаза блеснули слезами, губы задрожали, хотя женщина сдавила их, боясь показать свою слабость. Прядь смолянистых волос упала ей на лицо, как-то рассыпалась, покрыв нежные щёки. Она нервно отбросила их назад, опустила голову, прошептав:
- Ну почему всё так?!
Я не знал, что ей ответить. Мне самому казалось, что должен быть здравый рассудок, и преданность своим убеждениям. Нельзя было осуждать отца Якова. Его, в принципе, можно понять. Но, по сути, сохраняя свой авторитет, а судя по разговорам селян, в этого батюшки он давно отсутствовал, возникала опасность погубить веру человека. Не просто погубить, а вовлечь его в отчаяние, во мрак безысходности и тьмы. Уныло и безрадостно, листая календарь, проходили одинаковые дни, обильно посыпая снегом Покровское, и надежда на раннюю весну уходила вместе с ними.

Повесть о приходском священнике 8

Master_Lee — Sat, 13 Oct 2012 10:33:45 GMT

[$CUT$ ?]Наконец более-менее разобравшись, я дал возглас. Да, это был не собор и не храм. Звук моего голоса сразу же потерялся в толстых стенах и тупых углах здания и, как показалось, прозвучал глухо и рассеяно. Тётя Нина затараторила третий час, а мне предстояло самое трудное - разрезать Агнец. Выбрав самую приличную просфору, я с большой осторожностью и усилием приготовил Бескровную Жертву. Агнец выглядел маленьким, и душу охватили переживания, а хватит ли Его на всех причастников. Я старался об этом не думать. От прикосновения к металлическим предметам мои руки околели и одеревенели. С ужасом я почувствовал, что они стали совершенно непослушными. Каждение некачественным ладаном наполнило небольшой храм сизым и едким дымом. Старухи закашляли, недовольно забубнили, и кто-то даже пытался открывать двери. Отдав самодельное кадило прислуживающему мне старосте, я отошёл к окну и безуспешно пытался согреть вконец оледеневшие руки, засовывая их под епитрахиль, растирая и согревая их своим дыханием.
Ранее мне ни разу не приходилось слышать пение сельского хора и, признаться честно, начало литургии немного шокировало. Пели недружно, фальшиво и неслаженно. Задрав кверху голову, голосила сорванным сопрано тётя Нина. Первый антифон она, видимо, знала на память, так как смотрела куда-то в потолок, изредка косясь в молебный зал, пытаясь узнать, оценивают ли такое ее старание односельчане. Валька орала, что было сил, в народном стиле, всё время перекрикивая остальных. У бабы Коченки и вовсе отсутствовал слух, и она дребезжала старческим голосом совершенно невпопад, сбивая остальных. Айнара же застенчиво прислонилась к стенке, стояла, опустив голову, открывая рот, но её пения расслышать не удавалось.
- Господи, помоги мне это выдержать, - взмолился я, схватив обеими руками наперстный крест. - Такое испытание выше моих сил!
Во время службы никто и не думал стоять на одном месте и творить молитву. Сначала, старушки расселись на скамейки, потом шепотом, а затем в голос принялись обсуждать последние сельские новости. Глуховатая бабка по прозвищу Сиволапиха то и делала, что громко переспрашивала, создавая шум в конце храма. Бабаиха пару раз сделала ей замечание, да только все зря. Старуха, не обращала никакого внимания на происходящее вокруг, её, в первую очередь интересовали мотивы задержки пенсии и поднятые тарифы на свет, а богослужение проходило мимо нее, да и вообще, складывалось впечатление, что она пришла вовсе не молиться. Пение Херувимской песни, умилили душу. От этого стало вдруг спокойно и радостно. Старушки сложили на груди руки, как перед причастием и, подняв головы к верху, ровным тоном выводили: «Иже Херувимы тайно образующе». Староста смахнул с глаз влагу, застенчиво отвернувшись к стене, Бабаиха грохнулась на колени, даже старая Сиволапиха утихомирилась, сперлась на свою кострубатую клюку и зашевелила губами, видимо молясь о чём- то своём. После каждения, и большого входа, я совершенно не чувствовал рук. Пальцы не слушались, и я решил влить в миску для мытья рук кипяток, развёл его кружкой холодной воды, надеясь таким способом хоть немного отогреться. На миг ощутился прилив тепла, хотя я не различал его силу. Руки покрылись ожогами, но этого я пока совсем не чувствовал. Главное, что окаменелость отошла, и я мог более-менее нормально благословить Дары и причаститься.
На исповедь пошли почти все. Каждая бабулька относилась к этому таинству со своеобразной действенной видимостью. Прихожане подходили к храмовой иконе, прикладывались к ней, потом поворачивались и, кланяясь, трижды просили прощение, на что остальные отвечали: «Бог простит!» Только потом всё выглядело не так душевно и благоговейно. Оказалось, что люди, прожившие больше полувека, совершенно не умеют исповедоваться. Мало того, в них напрочь отсутствует чувство к покаянию. Абсолютно каждый на исповеди говорил одни и те же слова, словно списав, их друг у друга: «Грешная всем,- или же,- словом, делом, помышлением.» Некоторые вообще оправдывались, желая убедить меня, что в жизни они не творят ничего дурного, ибо никого не обижают, не воруют, не убивают. Я пытался им помогать, поправляя, задавая наводящие вопросы, объясняя, что собой представляет исповедь. Да только всё напрасно. Бабки недоумевающее сдвигали плечами, некоторые даже обижались, а иные вообще не понимали, что от них хотят.
- Вы готовились к исповеди?- Спрашиваю.
Старушка кривит губы и равнодушно отвечает:
- Ну…Я говеть пришла. Пост сейчас, вот. Поговеть нужно.
- Что в вашем понимании говеть?- Говорю ей.
Опять молчание, размышление, будто нужно довести сложную теорему, затем ответ, спокойный, безразличный:
- Ну… Споведать грехи, хочу, до чаши подойти.
- Отлично, слушаю вас, какие грехи хотите исповедать?
- … Все. Живём вот, да и грешим. Может, кого обидела, может не так что сказала. А то соседка, зараза, курей своих на мой огород выпускает. Я сколько раз говорила, чтоб ей пусто было, потравлю, видит Бог, потравлю. Так она бесстыжая взяла гуси открыла, а те всю грядку мне объели. Как её только земля носит, да чтоб у неё…
- Постойте, вы исповедоваться пришли, или ругать соседку?
- Я пришла поговеть, говорю же вам, а ещё просить Бога, чтоб соседку мою наказал. Нету спасу от неё, прямо таки всю душу мне вымотала.
- Вы же понимаете, что к исповеди вы не готовы, да и с таким злом в душе, к причастию вас так же не могу допустить.
- Вот те на… Да что же это вы? То есть, как это не допустите? Что же про меня люди скажут? Выходит я такая негодная, что к чаше подойти не смогу!! Ох, Господь с вами, не позорьте старуху, прошу вас. Вы скажите мне как надо, я так и скажу.
Бабка расплакалась, запричитала, а я буквально растерялся. Ведь все говорили одно и то же, исповедоваться никто не умел, да что там не умел, ни у кого даже сокрушения и раскаяния о содеянном не наблюдалось. Да и вообще складывалось такое впечатление, что для этих сельских бабулек служба не больше чем феерическое действие, чтоб не скучно казалось доживать век.
Признаться честно, когда я причащал своих прихожан, у меня сжалось сердце от досады. А ещё от того, что я не могу, по немощи своей донести до их сознания, то как важно для нас причастие и с каким благоговением нужно подходить к Его принятию.
«Тело Христово примите»,- поет хор.
Сердце замирает от этих слов, оледеневшая рука держит чашу, я почти не чувствую её. Холодно и больно, как-то неуютно, но глядя на этих суховатых, порой сгорбленных, покрытых морщинами и сединой старушек, в душе вдруг всё меняется, и я сознаю своё ничтожество рядом с ними. За их плечами долгие годы жизни: война, голод, идеология безбожной власти. Разве я могу об этом сказать, а они через всё прошли, и только Богу одному известно какими были их взгляды на происходящие события. Медленно подходят к причастию мои бабки, кланяясь, смахивая слёзы. И тут со стыдом понимаю, что слишком уж строго относился к ним на исповеди. Им нужно просто объяснять, рассказывать, а они сами примут мои слова в силу своего восприятия. Наверное, не бывает плохих прихожан, бывают только нерадивые священники.
Вот первая подходит Пелагея Никитична. Отец и три её брата погибли на войне, а мама в 49 умерла от воспаления лёгких. Всю жизнь Никитична прожила одна, получилось как-то, что и замуж не вышла. За ней Макаровна. В войну они с матерью и старшими братом и сестрой прятали у себя раненого офицера. Каратели из наёмников, сожгли их дом вместе со всеми, ей чудом удалось сбежать. Потом она пряталась два месяца в лесопосадке, питаясь дикими грушами, ежевикой и корнями лесных растений, пока её не заметили партизаны. Удивительно, но следом за Макаровной шла баба Зоя Мишутина. Это именно её родной брат Пашка, кривой на один глаз, служивший в карательном отряде, принимал участие в жестоком убийстве родственников Макаровны. Когда фашисты оставили деревню, Пашка исчез, но года через три после войны, пришёл назад в село. Долго скрывался по погребах, а Макаровна, очень сдружившись тогда с Зоей, носили ему еду. Удивительные люди. Казалось, ненависть должна была переполнять сердце несчастной девочки, на глазах которой, погибла её семья, и он, Пашка являлся одним из виновников этого чудовищного варварства. Но она носила ему еду, помогала прятать, сострадая, как человеку. Баба Зоя потом рассказывала, что Пашка каждый раз, когда она приходила, молил её о прощении, а Макаровна только пугалась сильно, брала его за руку и просила не плакать. Ей исполнилось то всего девять лет. Ввиду этого начинаешь понимать, какие чудеса делает милосердие и любовь к ближнему. Даже самое жестокое, озверевшее сердце может она растопить, привести к покаянию, заставит задуматься над своими поступками. Заканчивалась служба. Свечки успели догореть. Староста вынул огарки с самодельных подсвечников, и небрежно бросив их в ржавый судочек, проговорил:
- Ну, вот первая ваша служба, батюшка. Замечу, прошла она более-менее нормально. Людей пришло немало. Только вы уж слишком строго к старушкам. Их уже не переделаешь, а приход сохранить нужно.
Я это и сам прекрасно понимал. С большим трудом снимая облачение непослушными руками, спросил у Григория Васильевича:
- А что с отоплением то? Холодно очень, неуютно. Служить совершенно невозможно.
- Холодно…- Почесал затылок староста.- Так ведь деньги нужны, причем немалая сумма. Тогда газ можно включить. Только наша парафия такое не потянет. В месяц, сами понимаете, прийдёться отваливать тысячи полторы, а то и более. Куда нам.
- А если печки топить?
- Можно, но опять же, дрова требуются. Я на следующее воскресение приду пораньше, пару поленец раскурю, всё же дух пойдёт. Не переживайте…
Как тут не переживать. Понятно стало, что в Покровском приходе, на мои плечи свалилось сразу множество проблем. Не такие они не разрешимые, да только вот всё прийдеться решать самому.

Повесть о приходском священнике 7

Master_Lee — Sat, 13 Oct 2012 10:24:08 GMT

[$CUT$ ?]Очередной раз удивившись причудливой жизни местных жителей, я решил пойти в храм. Завтра вечерняя служба, а я толком не знаю где и что. Бабаиха вызвалась идти со мной.
- Пост ведь, - говорила она, - а там ещё не переоблачено ничего. Да без меня вы и не разберётесь что к чему.
Погода на улице стояла чудесная. Солнце нежило теплом, на дороге появились крохотные ручейки. Сосульки капали огромными слезами, делая в снегу темные воронки. Их отблеск сверкал с каждой крыши, с каждой сточной трубы, удивляя правильностью форм и тонкостью изящества.
Почти все прохожие, каких мы встречали, приветливо здоровались, потом тайком подзывали Бабаиху и задавали одни и те же вопросы: новый ли я священник, и будет ли завтра служба. Тут моя домохозяйка принималась отвечать во всех подробностях, приглашать на богослужение их и соседей. Все, естественно, удовлетворительно махали головами, обещали обязательно посетить церковь и потом долго провожали нас взглядами, вероятно из любопытства, рассматривая мою персону.
- Завтра народа придёт много, - говорила Бабаиха, пыхтя от быстрой ходьбы, - всем захочется посмотреть на нового попа. Так что вы уж постарайтесь произвести впечатление.
- А зачем? - Удивился я. - Разве они не в храм, не к Богу пожалуют?! Разве не о молитве им в пору думать?
Бабка даже посмеялась над моими наивными речами:
- Оно-то так, отец, да только сами знаете, людям-то не безразлично, кто в церкви службу править станет. Народ сейчас одичал совсем, весь дух православный у них выбили. Им нужно, чтоб батюшка приветливый казался, спрашивал об их делах, проблемах. Чтоб голосом дюжий был, да лицом мил. Хотят, чтоб хор красиво пел, и храм настоящий. Вот последних двух пунктов у нас и в помине нет. Потому селяне к автокефалам бегают. Здесь, мол, медпункт бывший, значит церковь не настоящая. Крестить не хотят, венчаться боятся. У людей представление своеобразное. Тут сорок лет люди болячки свои лечили, а мы венчаться пойдём? Не хотят. Ну ничего, вы молодой, бодрый, даст Бог, народ потянется.
Слушая Бабаиху, я немного расстроился. Получается, приход есть, только никому он не нужен. А с другой стороны, если хотя бы пять человек станут службу посещать, значит уже не зря я сюда приехал.
Наивная детская простота. С какой теплотой и улыбкой я вспоминаю своё начало служения в селе Покровском. Только сила и благодать Божья держала меня тогда, не давала сломаться, впасть в уныние. Смог бы я выдержать те испытания теперь? Даже не знаю. Правда, не знаю. Умом, вроде понимаю всё, а вот оказаться в таких условиях страшусь. Малодушие разъело моё сознательное отношение, вера, видимо не та, надежда истлела.
Зашли мы, помню с хозяйкой моей в храм, а там так всё убого, да скудно, что плакать хочется. Холод неимоверный. Газ за неуплату отключили, запломбировали. Окна одинарные, худые совсем. На стенках иней блестит, и таким холодом тянет отовсюду, что прямо душу дрожь берет.
Бабаиха принялась в сундуке рыться, ленточки черные доставать, покрывала в мрачных тонах, а я в алтарь пошёл. Ни книг никаких, ни облачений. Спаси Господи, отец Георгий одолжил на первое время, а так хоть садись да плачь. Полистал я огромное Евангелие в тонком, самодельном переплёте, протёр самодельные Евхаристические сосуды, сделанные невесть из чего, улыбнулся при виде покровцов, сшитых из льняного женского платка, прочистил кадило, сооруженное из консервной банки, даже нашёл несколько кусочков старого католического ладана, который слегка благоухал медовым ароматом.
«Ну, ничего, - подумал я, - справлюсь. Лиха беда начало». Бабка Бабаиха тем временем развешала по одиноким образочкам черные ленточки, устлала панихидный стол жутким тёмным покрывалом с изображением каких-то невиданных чудищ и украсила клирос вуалью школьного цвета.
- Бабушка Оля, что же вы наделали?! - Не выдержал я, увидев её старания.
Старушка видимо не поняла, что меня так удивило, поэтому испугано опустила руки и проговорила:
- Что-то не так?
- Мы словно в похоронном бюро теперь, а не в храме, - сказал я, скривив лицо, глядя на черные ленточки.
- Вот те раз, - взмахнув руками, возмутилась Бабаиха,- столько лет вешали, а тут уже не слава Богу. Пост ведь, во всех храмах тёмное одевают.
- Так тёмное же, а не траурное.
Но убедить Бабаиху никакими доводами не удалось. «Ладно, - подумал тогда я, - пусть пока остается всё как есть, а там походу разбираться будем».
С огромным нетерпением я ждал завтрашнего дня, от переживаний не мог найти себе места. В голове всё будто перемешалось, утратило порядок, и я множество раз то и делал, что прокручивал в мыслях все свои движения, слова, ощущения. Первая проповедь, пение хора, чтение Божественных псалмов. Всё это сжимало сердце, заставляло его биться сильнее и трепетно вздыхать. Целое утро и целый день просидел я словно на иголках, дожидаясь трёх часов: время начала вечерни. И едва только стрелка перешагнула начало второго, я уже мчался во всю к храму, утопая в мечтах и фантазиях. В самом храме мою душу объял такой порыв, что казалось я готов служить сам всю службу в том случае, если никто не придёт. Через полчаса всё как-то резко изменилось. Невыносимый холод овладел всем телом, мысли путались, стало неуютно и тоскливо. Я припал к замёрзшему окну и не отходил от него, пристально вглядываясь в пустынную улицу, на горизонте которой не наблюдалось ни единой человеческой фигуры. Когда часы продолжили свой отсчёт в начале четвертого, я совершенно отчаялся. «Неужели никого не будет? - Шептал я, сидя в пустынном углу. - Неужели никому не нужен здесь мой Господь?» Тоска овладевала душой, тяжёлый ком сдавливал горло, и я с трудом боролся с душевной болью, от которой наворачивались слёзы и обжигало жаром и ноющей болью в области сердца. Бабка Бабаиха осталась дома, сославшись на недомогание, хотя мне показалось, что она попросту не захотела идти в храм. А остальные?.. Я знал, что община практически распалась, но кто-то же должен был остаться. Ведь вчера селяне так активно интересовались расписанием богослужений. Никого…
В половине четвертого, когда я собирался уже уходить, за дверью послышались тихие шаги, и в церковь несмело вошла улыбчивая старушка в пуховом платке и черной плюшевой куртке.
Тётя Нина, так звали пришедшую женщину, приветливо улыбаясь, поздоровалась, задала несколько стандартных при встрече вопросов и, приложившись к храмовой иконе, тут же проговорила:
- Не придёт никто больше. Народ вечернюю и в былые времена редко посещал, а нынче и подавно.
Я лишь уныло покачал головой и сполз на пол, обхватив голову руками.
- Делать то, что будем? - Не могла угомониться тётя Нина, суетливо доставая книги с полок и раскладывая их на клиросной стойке.
Признаться, в те минуты мне хотелось забыться, исчезнуть, раствориться в пространстве, настолько тяжело и тоскливо было на душе. Я понимал, что это слабость, если хотите - трусость, только беспомощное моё положение, словно не оставляло выбора. Отчётливо ощущалось, как какая-то неистовая силища гложет меня, уничтожает, не оставляя шансов на пощаду. Но надо взбодриться, нужно преодолевать создавшуюся ситуацию. Никто не говорил, что будет легко. Я взрослый человек, я священник, Господь не оставит меня.
- Ну что ж, значит, будем вдвоём службу служить? - Сказал я, подходя к клиросу, где тётя Нина листала огромный, как показалось, очень старинный осьмегласник.
На мои слова женщина утвердительно кивнула головой и расцвела в добродушной улыбке.
- Какие книги у вас тут имеются? - Обнаружилось, что количество богослужебной литературы весьма невелико.
Шёл пост, а самого необходимого: как-то триоди, миней не было. Тут же выяснилось, что тётя Нина совершенно не разбирается в уставе, да и читает невесть как сo многими ошибками и без должной интонации.
- Что ж мы делать-то будем? Как же литургию служить? Ведь завтра я не смогу с вами тут находиться, мне таинство совершать нужно, - говорил я, чувствуя, как дохожу до полного отчаяния.
- Ой, да не переживайте вы так, - казалось тётя Нина совершенно не кручиниться в сложившейся ситуации,- я с тремя батюшками служила. И что бы вы думали?.. Как-никак обходилось. Отец Яков всё время то и делал, что бегал с алтаря к нам на клирос. Бывало, скажет возглас и мне пальцем ткнёт, что читать. Пока я читаю, он кадит. Потом матушку свою обучил - легче стало. А отец Анатолий, тот вообще ни на что не обращал внимания. Придёт на службу, видит, что нет никого, так он встаёт и сам служит. Поёт сам, читает, а сынишка ему прислуживает. Он почти всё на память знал. Такой чудной был.
Тётя Нина как-то загадочно улыбнулась на этих словах, глядя на потемневший образ Спасителя, висевший выше зарешеченного окошка:
- Люди тогда почти совсем перестали ходить в храм. Он бедный и так, и так. А они непробиваемы. «Что нам, - говорят, - твоя церковь! Нам детям помочь нужно, да и самим с голоду не умереть». Скотина, огороды, рынки. Эх… Народ у нас тяжёлый на подъем. Хотя поначалу, говорят, я, правда, тогда не ходила, много богомольцев посещало храм. А потом, отец Богдан раскол сделал, хотели нашу церковь забрать, да люди отстояли. Половина за ним ушла. После этого распри пошли, разногласия. Батюшки менялись, никто не хотел долго здесь задерживаться. Отец Мирон многих переманил к себе. Хитрый он очень. Раньше благочинным состоял в соседнем районе. Но за что-то его там выпроводили к нам в Сосновку. Он важный такой, прям как барин эдакий и умный, даже страшно. Ездит в бричке, для этого у него кучер личный имеется; машиной принципиально не пользуется. Летом в шляпе ходит, как раньше в старину и с тросточкой. Мы сначала думали хромой он, да какое там. Проворный, подвижный, попробуй, побегай с ним стометровку. Наших певчих, просфорницу, пономарей всех к себе увёл. Привязал их различными послушаниями, попробуй, уйди теперь. В Сосновке там словно обитель какая. Всё вокруг отца Мирона движется. Хотя сам он человек бездейственный, только командовать умеет. А там все на одной женщине держится Вере Степановне. Она и церковь ту построила, и хор организовала, да и вообще по хозяйской части незаменимый человек. А в Покровском словно всё запустело. Отец Анатолий, бывало, рассказывает: то икона мироточить начала, а люди ноль внимания; то явления какие-то придумает, будто ангелы ночью в храме поют, то образ Богоматери над Святой горой видел. Ничего не пробивало окаменелые сердца селян. Бился, бился, так и погиб сердешный.
- А что же с ним произошло?
- Да глупо всё как-то случилось. Отец Анатолий совсем до отчаяния дошёл. Всё уехать грозился. Говорил, не могу я с этими безбожниками дорогу в Царствие Божие проложить. Мы уговаривать его не стали, видим же, что совсем худо ему. А то вдруг после Троицы объявил на всё село, мол, приходите к Марьиной горе, так круча высокая называется, над речкой, чудо увидите. Что ж за чудо спрашиваем, зная отца Анатолия с его выдумками. А он говорит - реальное чудо. Молебен отслужу и прыгну с Марьиной горы в речку и по ней перейду на другой берег, как Христос в Евангелии. Мы давай его уговаривать, чтоб не делал этого. То ж Христос, а здесь другое дело. Он и слышать не хотел. Пойду по речке и всё тут.
- И что, не уж-то прыгнул?
- Ой, вы бы видели, что творилось. То на службу никого не дозовёшься, а то всё село сошлось. С окрестных деревень народу съехалось, одних ротозеев человек пятьсот. Батюшка радуется: вот, говорит, люду сколько, за всю историю прихода такого не было. А у меня сердце не на месте. Вы же, говорю ему, понимаете, что не молиться они пришли сюда. Им чудо надобно. А он словно и не слышит меня. Бегает, радуется, словно дитя малое. Хочу, говорит, запомнить это мгновение, может и не придётся больше такого увидеть. А людей всё больше и больше. Тут торгаши лавочки свои подтянули. Где народу много, там и торговля впору. А что зевакам больше всего нужно-то? Выпить да поесть. Тут началось: и пиво, и мороженое, кто-то даже водку продавать стал. Ох, вижу, недобрым это окончится. Отец Анатолий наш, чего думал - молебен отслужит усердно, проповедь скажет, благословит всех, и народ откроет душу для слова Господня, растрогается и пойдёт домой, хваля Бога, а о хождении по воде и не вспомнит. Да не тут то было. Молебен батюшка служил так, что нельзя было не умилиться. Наши все плакали прямо. А когда проповедь начал, мужики выпившие орать принялись: кончай поп балаган, мол, чудо обещал, так давай в воду прыгай. Батюшка наш растерялся вовсе. Стоит бледный весь, на лице ни кровинки. А мужики совсем одурели: прыгай, говорят, а то силком в речку бросим. Если перейдёшь на тот берег, как обещал, то всем миром в храм пойдём и в Бога уверуем. Тут бабы наши вступаться давай, образумливать, просить: куда же он прыгнет, разобьется ведь. Но те словно озверели. Руками машут, утопить грозят обманщика. Я шепчу отцу Анатолию: мы вас закроем, а вы домой бегите. Так он перекрестился и отвечает: куда же я, говорит, убегу. Здесь вот люди передо мной, они же верить больше мне не будут. Да, что вы, говорю ему, они и так в храм ходить не станут, пьяные же, что с них взять. Что с того, что вам не верить, надо их вере в Господа было учить, а это разве выход, толпе чудеса обещать? Но батюшка не слышал меня. Он перекрестился и пошёл на край обрыва. Слышала, как он молился сердешный, как пророк Илья прямо. За всех людей просил, чтоб Господь чудо явил. А вокруг словно замерло всё. Даже мужики вдруг опомнились, и звать его назад взялись. Увидели, говорят, что ты Анатолий мужик смелый. Только пустое это. Батюшка наш перекрестился трижды широким крестом, поклонился людям и, громко крикнув что-то, распростерши руки, шагнул с обрыва. Народ так и ахнул.
Тётя Нина замолчала. Она громко по-бабьи всхлипывала, и вытирала мокрые от слёз глаза кончиком своего пухового платка.
Из храма шли мы молча, кое-как отслужив вечернюю. На улицу спустилась тёмная морозная ночь, пугая непривычной тишиной, на душе было жутко и тяжело, вспоминался рассказ об отце Анатолие. Вот что может сотворить самомнение и нелепая идея умножить приход любой ценой. Я не вправе был его осуждать. Что побудило человека сделать такой поступок? Отчаяние, безысходность? Но разве это решение? Можно же было уехать, поменять приход. Хотя, не зная, что человек переживал на самом деле, нельзя рассуждать об этом просто так, основываясь на субъективности своих взглядов. Я старался об этом не думать. Завтра у меня не менее ответственный день - первая литургия, и хотелось верить, что она не пройдёт в пустом храме.
Не смотря ни на что, спал я в эту ночь просто замечательно. Как всегда ранним утром меня разбудила суетливая возня бабки Бабаихи. Судя по запаху, старушка что-то пекла. Запах кислого теста, приятного дыма и брязканье протвиней разгоняли сон лучше любой холодной воды. Я накинул на себя подрясник и, выйдя в кухню, немало удивился. Моя хозяйка пекла просфоры. Что-что, а это я совершенно выпустил из виду. Поздоровавшись, подошёл к столу. Я помню, что в соборе несколько раз заходил на просфорню и видел, как послушники выпекают святой хлеб, но то, что делала баба Ольга, совершенно, казалось, ни на что не похожим. Я взял одну из просфор, и она тут же распалась у меня в руках на две части.
- Что это такое?- С укором в голосе спросил у бабы Ольги, кладя на стол бледные куски потресканого, достаточно тяжёлого по весу, неорганического вещества, выдаваемого за просфору.
- А больше некому!! - С раздражением гаркнула бабка Бабаиха. - Вам же служить нужно сегодня? Вот… Принимайте какие есть. Не нравится, будете сами печь или найдите просфорницу!
- Но ведь они же не годятся совершенно! - Меня просто разрывало от возмущения. - Вы не дали им как следует подойти, от этого они тяжёлые, как камни, и вообще, есть специальный рецепт, это же будет пресуществляться в Тело Христово.
Спорить с Бабаихой было бесполезно. Она очень обиделась, объявила, что больше к просфорам и пальцем не притронется и, вообще, не станет ни во что вникать. День начался потрясающе. Через полчаса я шагал по скрипучей от снега улице с испорченным настроением и пакетом негодных просфор. Я понимал, что отменить службу равносильно скандалу с последствиями. Люди ждали этой службы, хотели поговеть, и это непредвиденное обстоятельство ничто не оправдает. Успокоиться удалось только тогда, когда зашёл в храм и увидел там нескольких старушек, ютившихся возле свечного ящика, за которым хозяйничал Григорий Васильевич, одаривая всех приветливыми словами. Со мной поздоровались и, разглядывая как картину, задали несколько обычных вопросов. В самом храме царил неимоверный холод. Он почти не ощущался сразу после улицы, зато потом, когда я облачился в облачения далеко не моего размера, мороз стал сковывать руки, охватывать ноги и пробирать сквозь одежду. Разложив евхаристический набор на жертвеннике, решил проверить наличие певчих, так как время подходило давать возглас. И какое же было удивление, когда перед моим взором предстала картина постепенно наполняющегося храма. Хотя это были исключительно старушки, радость переполняла душу, и от этого даже лютый холод становился нипочем. На клиросе робко ютились четыре женщины. Одна из них, тётя Нина, сверкая вставными металлическими зубами, и, разложив книги, просила помочь найти нужные тропари для чтения.
- Батюшка, батюшка, - подбежав ко мне, зашептала бабка Бабаиха, - радость-то какая. Вы гляньте, сколько народу то в церкви. Я и не помню давно уж такого. А главное, Айнара пришла.
Она осторожно указала пальцем на сравнительно молодую женщину с восточным типом лица, скромно теснившуюся в самом углу возле клиросной стойки.
- У нее голос красивый, и петь она, в отличие от Нины и Вальки, по церковному умеет, - продолжала бабка Бабаиха. - Два года не ходила, потому, как народ черноротый распускал слух, будто с отцом Яковом она связь имела…
- Баба Оля, ну вы снова?! - Меня начали просто выводить из себя эти постоянные сплетни.
Бабаиха покраснела, хотя казалось сейчас уже ничто не могло испортить ей настроение. Старушка, проглотив улыбку, перекрестила рот и добавила:
- Вы с ней сами поговорите, обязательно. Айнара ещё молодая, обучите её всему, будет вам помощь.
Это я понял и без Бабаихи, но приближалось время службы, а мы ещё не обговорили все её нюансы. Главная движущая сила - клирос, состоял из четырёх человек: тёти Нины, её подруги Вальки, бабы Коченки, так все к ней обращались, и Айнары. Руководителя, ясное дело, не было, и эту роль хотела взять на себя тётя Нина, претендуя всем своим видом на лидерство, только бабы принялись предлагать Айнару. Женщина раздраженно отнекивалась и, в конечном итоге, совершенно отвернулась от всех, сказав:
- Будем петь все вместе. Что-то да получится.[$CUT$ ?]

Повесть о приходском священнике 6

Master_Lee — Sat, 13 Oct 2012 10:19:50 GMT

[$CUT$ ?]Забравшись на жаркую лежанку, уснуть сразу я все-таки не смог. В голове словно перемешалось всё. Невыносимо хотелось есть, так как крахмалистая, полусырая картошка оказалась, как для меня, непривычной пищей, да и вообще, если еда подобной будет постоянно, то долго так не протяну. Поразмыслив, решил, что завтра же пойду в магазин и куплю чего-нибудь более съедобного. Ещё эти рассказы не давали покоя. Мне представлялась картина, будто я нашёл древний монастырский тайник, построил церковь, ко мне сразу же пошло множество народа, певчие, чтецы, спонсоры всякие. Все меня любят, ждут. То вдруг вырос силуэт Григория Васильевича, хмурого, злого, со своим другом Поликарповичем, очень почему-то напоминавшего Ленина. Они курили огромные сигареты, пуская мне едкий дым в лицо и орали, размахивая руками, требуя какие-то деньги, найденные сокровища, бросая под ноги исковерканные образа, нарисованные пьяным богомазом. Полудрём сменялся реальностью. Из комнаты хозяйки доносилась какая-то возня, грохот и бормотание. Неугомонная Бабаиха что-то мастерила, моталась по дому, при этом в полголоса напевая псалмы и молитвы Богородице. Сознание снова погружалось в сон, и перед глазами мелькали бредовые картинки, являющиеся плодом моего воображения.
Часам к трём ночи бабка Ольга наконец утихомирилась, и дом наполнился гнетущей тишиной. Уснуть больше не удавалось, во всем теле ощущалась некая бодрость, хотя голова шумела от усталости и душной жары, совершенно завладевшей моей комнатой. Звуки особенно обострились в объятиях ночного покоя. Я слышал, как медленно разваливается старый дом бабки Бабаихи, потрескивая, шурша штукатуркой, скрежеща ржавой, металлической кровлей. «Может это мыши? - Подумал я. - Но вряд ли мелкие грызуны способны на такие активные действия. Старенький дом нуждается в ремонте, поддержке». Я вдруг начал понимать, что обратно погружаюсь в сон, только какая-то часть сознания, почему-то стала сопротивляться этому. Послышались лёгкие шаги за окном, осторожные, медленные, будто кто-то пугливо крался. Шаги приближались к окну комнатушки, где находился я. Снег предательски хрустел под чужими ногами и, когда в соседнем дворе залаял пёс, я отчётливо понял - это не сон. За окном действительно бродит человек. А вдруг это вор. Кому ещё нужно рыскать по чужому двору в три часа ночи? Я как ошпаренный подхватился с лежанки и припал к окну. Крепкий мороз почти всё его зарисовал хитромудрыми узорами, оставив лишь маленькую проталинку вверху стекла, через которую можно было разглядеть суетливую фигурку сутуловатого человека в длинных, тёмных одеждах. В какое-то мгновение я даже усомнился, человек ли это. Чтоб полностью развеять все сомнения, автоматически накинул курточку и тихонько выскользнул на улицу. Никогда раньше я не замечал за собой такой храбрости, а тут и сам не пойму - то ли любопытство, то ли необъяснимая сила потянула за двери дома. Мороз стоял такой, что казалось, звенит всё вокруг и сверкает от отблеска яркой луны на минуту вырвавшейся из-за хмурых, тяжелых облаков. Боязливо ступая, я осторожно прокрался к заднему двору, и сердце моё замерло от страха и удивления.Возле перекошенного старого стола суетилась фигурка, судя по одежде, похожая на женщину. Она неугомонно сновала, нарезая круги, что-то бубнила и, видимо, кушала пищу, развернутую на мятой бумаге.
- Эй, вы кто?! - Голос мой звучал глухо и испугано, хотя я всеми силами старался подавить в себе непонятный страх.
Тот, кто шастал по двору, остановился на месте, пристально вглядываясь в мою сторону. Фигура перекрестилась, что-то невнятно пробормотала и вмиг скрылась за калиткой заднего двора, громко скрепя хрустящим снегом.
До утра я так и не смог заснуть. Нет ничего хуже такого состояния. Вроде глаза закрываются, мозг погружается в лёгкий дрём, но сон куда-то убегает, прячется и, словно играя, дразнит, утомляя, даже раздражая.
Бабаиха поднялась рано. Об этом оповестила возня на кухне, грохот посуды и лёгкий запах дыма от печки.
- Отец, утро уже, - проговорила она, бесцеремонно войдя в мою комнату и поставив на столе горящую парафиновую свечку, - пора полуночницу читать!
«Только этого мне не хватало, - подумал я, - какая полуночница ещё в такую-то рань. Наверняка ещё и пяти часов нет». Я укрылся с головой и, отвернувшись к стенке, замер в ожидании возмущений или чего-то подобного.
Бабаиха оставила свечку на столе, что-то недовольно буркнула и скрылась за скрипучей дверью прихожей, не переставая возмущаться и бормотать.
Я ошибся. Мои часы показывали начало седьмого, просто поздний рассвет и сонливая усталость скрывали приближение утра. Словно прикованный к постели, я никак не мог найти в себе силы подняться. Свечка коптила, разливая парафин по затёртой клеенке стола, лежанка нагревалась до такой степени, что на ней больше невозможно было лежать, да и бабка, видимо нарочно затеяла на кухне такую возню, что ничего больше не оставалось, как подниматься навстречу новому дню.
- Долго вы спите, отец, - проговорила Бабаиха, громко чавкая, пытаясь разжевать черствую просфору со святой водой, сидя в углу возле печки, которая потрескивала горящими дровами, пылая жаром.
Я ничего не отвечал ей, только спросил, как можно умыться и где взять воды. Но тут же узнал, что Бабаиха не тратит время на долгое мытье и обтирание, так как предпочитает аскетический устав и довольствуется тем, что протрёт лицо снегом или утренней росой. И только пару раз в год позволяет себе пойти в баню, и то исключительно ради здоровья. Я пытался ей возразить, да только всё зря. В очередной раз выслушал порцию нелепых поучений о жесткости христианской жизни, массу упрёков о моей лености к молитве и примеры бывших её постояльцев-священников, отличавшихся высокой духовностью и высоконравственным благочестием.
- Уйду я от вас, - c грустью в голосе сказал я, понимая, что долго не протяну в таких условиях жизни. - Я обычный человек, никакой не подвижник, не постник. Ещё вчера я и понятия не имел, что собой представляет сельский приход. Мне нужна обычная вода, чтоб помыться, варёная пища, нормальный свет, чтоб почитать хотя бы. Не смогу я так, баба Оля, я же не аскет…
Бабаиха вдруг вся встрепенулась. Она перестала чавкать и даже привстала с низкого табурета, сделанного со старого керогаза.
- Да что ты, отченько, - заскулила она как ребёнок, - не обижайтесь вы на старуху! Я ж думала мы молиться будем, подвиги творить, как старцы древние. Ведь мир гибнет в грехах, а подвижники благочестия нынче перевелись совсем.
Она с грустью опустила голову и стала ронять слёзы. Мне даже жалко её стало и я подошёл к ней, погладил по плечу и проговорил:
- Ну, будет вам, баба Оля. Мы и помолимся еще, и подвизаться станем, дайте лишь время осмотреться. Я ж рукоположился недавно только, многого не знаю…
Но мои слова не успокоили ревностную старушку, она лишь отмахнулась и предложила садиться завтракать. Всё тот же полусырой картофель, несладкий, горьковатый чай и краюшка чёрного хлеба, вот такая трапеза меня ждала сегодня и, вероятно, в течение целого дня.
- Баб Оль, - я всё никак не мог успокоиться по поводу своего ночного происшествия, - а вы ночью ничего не слышали?
- А что?! - Насторожилась старуха.
- Да по двору кто-то бродил уже за полночь.
- Ну и?..
- Я выходил… Человека видел.
Бабаиха облегченно вздохнула, будто ожидала услышать чего хуже и, вытерев руки об фартук, сказала:
- Да то Лидушка наша, кушать приходила.
- Лидушка?
- Живет в селе раба Божия одна. Ни кола, ни двора. А где живёт, то один Господь ведает. Появилась она года два назад в Сосновке. Возле церкви в дроветне ночевала, а так всё молилась возле постройки. Храм тогда там как раз куполами оборудовали. Она безвредная совсем, всё помогать на стройке рвалась, да людей обличала иногда. Говорит, что крестный ход силу огромную имеет, прихожан тамошних агитировала. Да куда там, всем же некогда. Её и вовсе всерьёз не воспринимали. Она ведь блаженная, Господь у неё разум забрал, да только не верю я в это. Иной раз с ней разговоришься, так она такие вещи рассказывает, волосы на голове поднимаются. Я с ней пару раз вокруг храма Сосновского ходила. Нагнётся вся, скоряжется и ничего вокруг не видит, только молитовку бормочет, да чётки шевелит. А если компании не найдёт себе, то с голубями шествует.
- Как это с голубями?
- А так это. Ей хлеба даст кто, она половинку скушает, а другую разломает и крошит сзади себя одной рукой. Голуби с фермы рядом увидят и летят к ней. Вот так и получается, идёт Лидушка с четками кругом постройки, а за ней стая голубей вдогонку. Вроде как бы кушают, а вроде и с ней крестный ход творят. Чудная она. Только вот взъелся на неё отец Мирон, за что я уж и не помню, так она к нам в Покровское перебралась. Живёт, сам Бог ведает где, так я ей на ночь еду оставляю во дворе, она иной раз и приходит подкрепиться. Сколько раз приглашала в дом, отказывается. Подвижница, вот ведь какая.
- А откуда она пришла-то?
- Господь её знает. Она ж ничего о себе не говорит. Хотя так кое-что люди разузнали. Вроде в большом городе раньше жила, иные говорят, что работа у неё хорошая была, квартира большая. Отец Мирон сказывал, будто в школе работала, завучем. Сын у неё бизнесмен, строительством занимается. Не знаю, что у Лидушки этой там в жизни не заладилось, только оставила она всё и в монастырь пошла послушницей. Ненадолго её хватило. Причину не знаю, но ушла она из монастыря. Вот теперь живёт, где придётся, юродствует ради Христа, да молится о нас грешных.

Повесть о приходском священнике 5

Master_Lee — Sat, 13 Oct 2012 10:09:26 GMT

[$CUT$ ?]Здание храма оказалось совсем рядом с главным перекрестком, от которого мы пришли. Приблизительно таким я его и представлял себе. Аккуратное белое здание, чуть продолговатое, с посеревшей от давности крышей, скромно пряталось среди великолепных коттеджей и высоченных кирпичных заборов, и, на первый взгляд, трудно было догадаться, что это храм православной церкви. На это указывал лишь небольшой синий крест, небрежно прибитый к краю чердака, и икона Нерукотворного Спаса, нарисованная, видимо, местным умельцем, на куске фанеры и обрамленная над входом в поточенную короедом раму жуткого розового цвета. Внутри все выглядело еще хуже. Временный храм самого огромного и богатого села в районе за пять лет своего существования имел жалкую и весьма бедную обстановку. Кривой потолок с мощными опорами по центру пестрел желтоватыми пятнами, что указывало на то, что крыша срочно нуждалась в ремонте. Голые стены блестели инеем, на них кое-где висели маленькие бумажные иконы, выцветшие от попадания прямых солнечных лучей. Правда, клирос, сооруженный по правую сторону, хоть и выглядел несколько громоздко для такого маленького помещения, был удобным. Григорий Васильевич тут же похвастался, что это его работа, и он очень этим гордится. Иконостас был тоже сделан им, но удобством отнюдь не отличался - из-за маленького промежутка между престолом, приходилось открывать сначала одну половину Царских врат и закреплять защёлкой, а затем - вторую.
- А кто это иконы писал? - Спросил я, разглядывая кошмарную мазню внушительных размеров, неаккуратно висевшую на иконостасе, состоящую из четырех образов разной величины и режущую глаз несоответствием общей цветовой гаммы.
Тот, кто их писал, был явно не иконописец и даже не живописец, несоблюдение анатомических и геометрических пропорций сразу бросалось в глаза. Христос изображался в полный рост и так, как будто он поспешно идет мимо, благословляя народ. При этом его волосы были черны как сажа, растрёпаны, и складывалось такое впечатление, что они никогда не видели воды. Но это могло бы ещё как-то сойти, если бы на фоне и так увеличенной по сравнению с телом головы, художник не изобразил идущие в сторону малюсенькие ножки, от чего икона походила больше на карикатуру. О других изображениях и говорить страшно.
- Это наш сельский умелец постарался, мой сосед Поликарпович. Он к пасхе должен ещё Воскресение нарисовать, - добродушно ответил староста.
- Это же просто кошмар!! - Негодовал я. - Нужно снять эти ваяния и переделать или совсем уничтожить!! Разве это иконы?!
- Подождите, батюшка, - не менял тон Григорий Васильевич,- мы за эту работу заплатили почти пять тысяч.
- Что-о?! Пять тысяч?! - Меня просто распирало негодование. - Да как же так? За эти деньги можно всю церковь хорошими литографиями обставить, хоть на первое время.
Григорий Васильевич виновато посмотрел на отца Георгия, тот в свою очередь ухмыльнулся в усы и, откланявшись, попрощался.
- Не переусердствуй там, - проговорил он мне, крепко пожимая руку, - пока присмотрись, не зарывайся ни с кем, а там всё само покажется. Через неделю заедешь рассказать как у тебя. Всё, бывай.
Отец Георгий уехал, и тут я почувствовал гнетущую тоску и пустоту, от того, что со всем этим нужно будет как-то справляться.
- Батюшка, вот вам вторые ключи от церкви, - сказал староста, вручая мне то, чем запиралась хлипкая дверь убогой церквушки, - теперь это ваше рабочее место, можно сказать. Поступайте, как считаете нужным, переделывайте, перестраивайте. Если что, зовите, помогу.
Уже под вечер мы со старостой, молча, шли устраиваться на квартиру к бабе Оле. Тяжелые думы роились в голове. В храме почти ничего не было, даже кадило сделано из консервной банки и цепочки от часов. С чего начинать? За что браться в первую очередь? Незнакомое место, чужие люди. Но то, что ожидало меня у бабы Ольги, я и представить себе никак не мог.
Старуха Бабаиха проживала в обветшалой, дряхлой лачужке с тремя комнатками и кухней. Электричеством она принципиально не пользовалась, поэтому в доме царил полумрак, разгонял который закопченный каганок на ржавой гравированной подставке. В доме было ощутимо жарко, от этого запахи плесени и ветхой древесины обострялись, стояла духота, затруднявшая дыхание. Бабка Бабаиха без лишних вопросов сразу согласилась взять меня на квартиру и, выделив крохотную комнатушку, большей частью занятую высокой лежанкой, тут же усадила за стол.
Когда Григорий Васильевич, попрощавшись и пообещав завтра утром зайти, ушёл, баба Ольга предложила помолиться перед ужином, поставив чугунный котелок, доверху наполненный картошкой в мундирах, затем, отрезав тонкую краюшку хлеба, пожелала Ангела за трапезой. Сама же Бабаиха стала у печки, сложив на груди руки взамок.
- Вы, отец, особо Гришухе не доверяйте, - проговорила она, - тот ещё фрукт. Это он с виду такой добродушный, а под этой личиной кроется чисто демонский образ!
- За что же вы его так не любите? - Поинтересовался я, с трудом проглатывая кусок сыроватой картофелины.
- А чего его любить! - Бабаиха даже ногой топнула. - За церковные деньги наживается, батюшек «съедал», кто неугодным ему казался. Вот увидите, утром завтра прибежит с поллитрой в кармане. Вы на его уловки не поддавайтесь! А то, как отца Якова уничтожит. Такой батюшечка был, добрый, умничка, а молитвенник какой. Так он его в гости зазовет, напоит, а потом ходит по селу рассказывает, что поп у него вино ходит покупать, спился совсем, а он ему помогает. Много людей и в церковь ходить тогда перестало.
Бабаиха говорила безо всяких эмоций, и лицо её при этом совершенно не менялось.
- Веселенькое дело. - Меня немного шокировали слова хозяйки. Я начал понимать, что попал в очень непростую обстановку. Понял и то, что прочитанные мною книги, не затрагивали тех трудностей, с которыми придётся столкнуться. Предстояло налаживать человеческие отношения: любой ценой нужно будет стараться довести их до уровня хороших, дружеских. Не просто дружеских, а помочь этим людям обрести христианскую любовь. Ведь мы же относимся к одной церкви, молимся одному Богу. Как же так безжалостно можно осуждать своего брата, пусть даже и не самого искреннего и честного.
Отодвинув котелок с полусырой картошкой, я тяжёло вздохнул и, потерев сонные глаза, спросил у бабы Ольги:
- А что казна церковная? Найдётся хоть пара сотен? В епархию нужно поехать, икон подкупить, свечей. Я гляжу церквушка наша совсем убогая.
- Казна… Вишь, что захотел. А где ж ей взяться казне-то, если ещё в прошлом году Гришуха икон заказал писаных у свого дружка Поликарповича. Разве ж то иконы?!! Богохульство одно. Поликарпович раньше Ленина рисовал да транспаранты для демонстраций. Икона должна вдохновлять на молитву, с молитвой рисоваться. А они со старостой выпьют медовухи, потом Поликарпович сигарету в зубы и мазюкает карикатуры. Я пыталась сказать было, да на меня так все взъелись: не твое, мол, дело, в церковь иконы нужны, никто их кроме декоратора не нарисует. Я и молчу нынче. Гришуха ко мне домой пришёл, пригрозил. А я женщина одинокая, заступиться некому.
- У вас не церковь прямо, а детектив какой-то.
- Детектив… Вы, отец, ещё главных вещей не знаете.
- Послушайте, бабушка Оля, вот только не надо мне все сплетни выкладывать сейчас тут. Время покажет, кто есть кто. А то вас послушать - не люди здесь живут, а аспиды.
- Сплетни!! Слыхали?! Мальчишка, да я же тебе суть обстановки объясняю! Знаешь, сколько батюшек до тебя поменялось? - Бабаиха так возмутилась, что на её лице выступил румянец, а глаза налились багровой краской, это даже в полутьме хорошо просматривалось.
Потом она, очевидно, опомнилась, поправила засаленный фартук и пробормотала, опустив голову вниз:
- Простите, благословите, отче. Искусил меня таки дьявол на гнев. Не подумайте ничего такого, я бабка смирная. Вот только несправедливости терпеть не могу. - Она вдруг брякнулась на пыльный пол, застланный старой, потёртой клеенкой и поклонилась мне до земли.
Я немного растерялся от происходящих событий. Тут же попросил её встать и не расстраиваться по этому поводу.
- Я не сплетница, что ж вы меня так оскорбляете, - поднимаясь, запричитала бабка Бабаиха. - Когда прихожане наши разбрелись кто куда, то и денег не стало. Отец Мирон, бывало, приедет обедницу прослужить, так Гриша за свечки деньги себе забирает, а остальное - батюшка. Вот и получается, что нищие мы, как горлицы степные.
Я только молча покачал головой, поблагодарил за пищу и хотел направиться в свою комнатушку для отдыха, как Бабаиха вдруг проговорила, словно сама себе:
- Вот бы тайник монастырский отыскать…
Эти слова я почти уже не воспринимал, так как изрядно притомился за день, да ещё эта жара совершенно меня разморила. Но я остановился на пороге и нехотя переспросил, подавляя собственный интерес:
- Что это за тайник ещё?
- В старину, на Святой горе монастырь был. Говорят, в годину лихую, скрыл его Господь от глаз людских, под землю он ушёл, а монахи, как ангелы растворились в небесах, - пояснила Бабаиха.
- Это же легенды. Отец Георгий что-то такое рассказывал мне.
- Может и легенды, да только место святое на горе. На пасху звон слышен и пение монашеское, как в лавре. У нас один учитель проживал, нехристь такой, что не приведи Бог. Историю нашего края описывал, музей в своём доме создал. И вот решил он на Великдень в лес податься, узнать, правду ли селяне о колокольном звоне рассказывают. Говорит, если услышу звон, то в церковь пойду, и в хоре петь буду. И что вы думаете? Слышал ведь звон, благовест как бы. Но вместо того, чтоб поверить, принялся убеждать всех, что не звон то вовсе, а стук колес от поезда. А станция почти в семи километрах от Святой горы будет. Да и неправду говорил он. Учитель, вроде, грамотный человек, а колокола от электрички отличить не может.
- Ну и что с ним дальше было?
- А ведомо что. Он ведь возможности самого чуда не отрицал, только на принцип пошёл в силу своих атеистических убеждений. Не может, говорит, такого быть, чтоб колокол под землёй бил. Бог его и наказал за клятвопреступление. Через месяц парализовало его, а на Петра и Павла - преставился. Говорят, до самой смерти твердил: то не звон, то поезд рельсы бьет.
- Подождите, а тайник тут причём?
- Так вот я и говорю. Люди ещё спокон веку передают друг другу, что перед тем, как покинуть монастырь, монахи все церковное добро под землёй спрятали, пещеру выкопали, целый лабиринт. Монастырь богатый был. Его князь какой-то строил, ну и ценности разные на содержание жертвовал. Говорят, что чистого золота пудов сто только!
Я тут уж не смог сдержать улыбки. Заметив это, бабка Бабаиха погрозила пальцем и продолжила:
- Не верите?! А люди многие говорят…
- Да откуда же они знать могут, если с тех пор полтысячи лет прошло! Сказки всё это, и про золото, и про князя.
- Может и сказки, доказывать, отец, я вам не стану. Только наши сельские мужики всю гору перелопатили, в пещеры лазили. Некий Мишка Соловей, его в селе так называют за то, что поет красиво, однажды пуговицу серебряную нашёл у подножия. Прям таки возле самого входа в пещеру. Пуговица не простая оказалась. Мишка её тогдашнему благочинному отцу Лепницкому показывал. Тот благочинный объяснил, что такие пуговицы, на шарики похожие, цепляли батюшки на тот фартук, в котором службу служат…
- Епитрахиль.
- Вот-вот. После этого мужики наши словно сдурели. Перерыли всё там, что только могли. И что вы думаете, паренёк один приезжий с приятелем таки нашёл чего-то. Что он нашёл, никто толком не знает, потому как на следующий день сразу же и уехал. Не знаю долго ли бы это продолжалось, но аккурат под Покрову мальчишек Сосновских в пещере засыпало. Бедные, так и лежали бы погребённые в Святой горе. Никто же не знал, куда они пошли. Пропали, да и пропали. Грибники обнаружили по завалу, благо у самого входа присыпало.
- Ой, бабушка Оля, страстей вы мне тут понарассказывали, - сказал я, чувствуя, как совершенно совею, - пойду я отдыхать.

Повесть о приходском священнике 4

Master_Lee — Sat, 13 Oct 2012 10:06:12 GMT

[$CUT$ ?]Слушая рассказ отца Георгия о белявцах, я невольно улыбнулся. Уж очень чудные мне показались эти «истинные» христиане. Заметив мою реакцию, благочинный серьёзным тоном добавил:
- К вашему сведению, смею заметить, что представителей данного толка не стоит недооценивать! Не в пример нам, и, не смотря на свою таинственность, белявцы ведут достаточно активный образ жизни, проповедуя свои убеждения. Они явно демонстрируют мнимую христианскую любовь, вплоть до апостольских целований, занимаются странной, если её можно так назвать, благотворительностью. Люди охотно им верят и даже вступают в их сообщество. Искоренить такую язву на теле Церкви Христовой будет очень непросто. Но это ещё не всё. Совсем недавно в Покровском объявилось очередное искушение. Молодая женщина лет тридцати пяти стала возмущать, так сказать, праздные умы. Она именует себя Алисой, говорит, что возродилась из древности для того, чтоб спасти погибшие души. Где живёт неизвестно, чаще всего её видят в лесу полностью обнаженной. Обладая какой-то мистической силой, Алиса может буквально раствориться среди стволов сосен и появиться совершенно в другом месте. Так рассказывают очевидцы, хотя лично я в такое не верю. Вроде ничего особенного, только вот жители Покровского и окрестных деревень устроили целые паломничества к этой женщине. Она лечит от бесплодия, рака, мирит семьи, её прозвали Белой ведьмой. Слухи и легенды такие насочиняли, что порой не по себе становится. Самое страшное, что многие в это верят и поддаются на уловки.
Вот такой приход ждёт тебя, отец. Тут ведь главное, что? Продержаться и завоевать авторитет. А иначе, сломаешься и всё, пиши, пропал. Впадёшь в уныние, начнёшь роптать. Ежели что, не стесняйся, приходи ко мне, чем могу, помогу.
Мы ещё какое-то время посидели с отцом Георгием, обсуждая особенности Покровской парафии, попили чай и в половине двенадцатого пожелали друг другу спокойной ночи.
В крестилке была специальная комната для гостей. Там стояла уютная кровать, полка с книгами, столик, в общем, всё, необходимое для жизни. Только вот после беседы с благочинным я долго не мог сомкнуть глаз. Старался воспроизвести общую картину своего прихода, будоража при этом всю свою бурную фантазию. Придумывал храм, переделанный из медпункта, сочинял прихожан: добродушных старушек, строгих дедушек с густыми бородами, глубокими морщинами и наградными планками на груди. Непроизвольно по моему лицу блуждала улыбка, я отмахивался от чудных иллюзий, но снова ловил себя на том, что ум блуждает в праздных мечтаниях.
Уснуть удалось только под утро. На улице, видимо, усилился мороз, и лёгкая дрожь пронизывала всё тело, от того, что в комнате моего ночлега заметно похолодало. Укутываясь в мягкое, пуховое одеяло, я тщетно пытался согреться и решил, что будет лучше, если начну собираться. Отец Георгий обещал вчера разбудить пораньше и отвезти в Покровское, чтоб устроить меня и на месте показать, что к чему.
Хорошо помню тот день. Первый день моего приезда на приход. Густой, лопастый снег плавно ложился на землю, покрывая её свежим слоем белоснежного покрывала. Тучи сизым омутом затянули унылое небо, совершенно не меняя его окраса, и нависли влажной тяжестью над сонным городом, медленно приводя в движение все живое. Потянулись толстые струйки молочного дыма с почернелых от сажи дымарей, распуская щекотливый запах, один за другим гасли электрические лампы в окнах домов, улицы наполнялись суетливыми прохожими.
Старенький автомобиль отца Георгия не спеша тащился к гуще дремучего леса, за границей которого и находилось место моего назначения. Такой красоты я не видал никогда в своей жизни. Огромные ветви старых хвойных деревьев образовывали своеобразный туннель над проезжей частью, полностью закрывая и без того унылый свод зимнего неба. Глыбы прилипшего снега придавали хвое особый колорит, напоминая пейзажи из какой-то красочной зимней сказки, приковывали взгляд и будто завораживали.
- Красивая здесь природа, правда? - Не сдерживая восхищения, спросил отец Георгий.
Будучи под огромным впечатлением, я не мог ничего отвечать. Молча глядел я на снежные россыпи, которые падали с ветвей елей и припорашивали черноту дорожного асфальта. Трепет от встречи с моим храмом переполнял душу, и я с замиранием ожидал поворот, за которым покажется просвет в село Покровское.
Если бы не зима, село выглядело бы красочно и живописно, если смотреть на него с той самой кручи, с которой сейчас катился, дребезжа ржавой обшивкой, наш автомобиль. В первые же минуты пересечения границ Покровского я смог разглядывать сквозь тусклое окошко весь его, неизвестный мне до этого, сельский быт и размеренную, насыщенную чем-то старинным и скучновато-гнетущим, крестьянскую, колхозную жизнь. Только теперь, когда я столкнулся со всем этим так близко, возникла реальная ясность того, что это всё мне совершенно чуждо. Скользкие, черновато-серые улицы, громоздкие, шумные трактора, люди, закутанные порой в неопределенного покроя одежду, одетые лишь бы только не пронизывал холод. Я понимал, что скоро стану одним из составляющих этого быта, окунусь в него с головой. Надо будет изо всех сил стараться, иначе, если во мне, хоть на минуту, разглядят чужака, возвращаться и начинать все сначала будет ох как трудно.
Отец Георгий остановил машину возле широкого перекрестка, сказав, что мы приехали и сейчас зайдём к церковному старосте Григорию Васильевичу для знакомства, у него же находятся и ключи от храма.
- Григорий Васильевич, с прозвищем Гришуха, очень своеобразный человек. Ты постарайся сразу найти с ним общий язык, это очень важно, - сказал по дороге отец Георгий, что-то, как мне показалось, недоговаривая.
Да и вообще, я уже догадывался, что здесь ждёт меня много сюрпризов, знать бы ещё каких.
Весь двор, в том числе и дом Григория Васильевича, украшали столярные изделия и поделки. Кровля, отделка, беседки, забор делались с особой фантазией и любовью. Если б тут не жил человек, то это запросто можно было бы принять за какую-нибудь музейную усадьбу или декоративное подворье.
Старый кудлатый пёс лениво вылез из конуры, посмотрел в нашу сторону безразличным взглядом и, что-то прохрипев, спрятался за огромной кучей сосновых обрезков, засыпанных пушистым крошевом сверкающего снега.
- Есть кто дома?!! - Крикнул отец Георгий, остановившись на границе досягаемости собаки, пытаясь угадать её дальнейший замысел.
Пёс и не собирался бросаться на нас, он вообще решил отсидеться за обрезками, чтоб лишний раз не напрягать голос на крепнущем морозе. Видимо нас услышали, так как двери дома открылись, и на пороге вырос огромный силуэт пожилого мужчины. Скорее всего, это и был староста Григорий Васильевич. Он нахмурил лоб, пристально всматриваясь в лица пришедших, потом устремился к нам. Собака в это время мигом выскочила из-за дров и с лютой свирепостью принялась нас облаивать, стараясь показать хозяину, что она вовсе не теряла бдительности, а лишь только выжидала удобный момент.
- Спаси Господи, Григорий Васильевич! - Улыбаясь, протянул руку отец Георгий.
Лицо старосты совершенно не изменилось. Его серые глаза заметно выдавали безразличие, он нервно комкал огромной рукой край вязаной кофты и периодически покрикивал на задыхающуюся в лае собаку. Я сразу понял, что староста отличается эдакой застенчивостью, а при его величественной фигуре, это был маленький недостаток, совершенно не совместимый с выражением лица и суровостью глаз. Мне почему-то тут же в голову пришла мысль: какой же этот человек в гневе, если сейчас одним своим видом он внушает неприязнь и вызывает опасение. Я постарался себя утешить: может мы оторвали его от какого-то важного дела или нарушили покой и отдых. С другой же стороны, противоречиво думал я, он же - церковный староста, самый близкий мой помощник и, так сказать, сподвижник. С ним придется обсуждать и решать многие вопросы. Я слегка улыбнулся, понимая, как много романтизма и наивности в моей голове. Нужно понемногу включаться в непредсказуемую реальность.
Я был уверен, что Григорий Васильевич подставит руки на благословение к отцу Георгию, как это всегда делала наша соборная староста Людмила Марковна, но вместо этого он пожал ему руку и, засунув в зубы сигарету, похлопал по карманам, ища спички.
- Ой, извините, батюшка, - тут же опомнился он, выбрасывая табачное изделие и потерев нос, спросил, - так что же вас привело сегодня в наши края?
- Да вот, батюшку вам нового привёз. Прошу любить и жаловать - отец Виктор.
Староста перевел взгляд на меня, внимательно рассмотрев с головы до ног, вдруг переменился в лице и заговорил как-то неестественно, с нескрываемой лестью, точно так же, как говорят с маленькими детьми.
- О, это очень хорошо! Очень хорошо. Бабы уже забросали меня вопросами, когда пришлют, да когда. Пост великий начался, говеть хотят, а попа…Прошу прощения, батюшки нет. Вот радость то, какая, слава Богу. Уже полгода, ждём. Почти все к отцу Мирону перешли в Сосновку. И Надька, что на дачах жила, тоже туда перешла, теперь там хором руководит. И Ольга с Деркачкой нас оставили. А что же делать? Службы нет, люди разбегаются.
- Ну вот теперь, этот вопрос, надеюсь, закрыт, - проговорил отец Георгий, кивая в мою сторону головой. - Нам бы ключи, да в храм пойти. И ещё на жительство отца Виктора определить куда-нибудь.
Григорий Васильевич мигом мотнулся в дом, и уже через пару минут, под его неугомонный лепет, мы шагали скользкой ледяной дорогой к церкви. Весь монолог его был направлен на вселение в меня несокрушимого духа оптимизма. Староста уверял, что трудности, какие только возникнут поначалу, вовсе и не трудности, что хочет он видеть во мне не просто священника, а ещё и хозяина во всех отношениях. По его словам, через каких-то там пару лет, я должен заиметь и собственный дом, и автомобиль, и детей целый садик. А ещё корову, двух поросят, гектар огорода, пасеку и обязательно, чтоб была у меня настоящая деревянная баня. При всём при этом он обещал лично помогать, называя меня сыном и цитируя фрагменты из рассказа украинского классика о батюшках и матушках. Расчувствовавшись от собственной сентиментальности, он даже прослезился. «Какой удивительный человек, - думал я, стыдясь за свои мысли, возникшие при первом впечатлении, - надо же, да с таким старостой вообще ничего не страшно.Ну, у каждого человека есть свои недостатки, зато какая у него душа. Кажется, он готов тучи развести руками, лишь бы только я почувствовал себя уверенно и спокойно окормлял вверенную мне паству.
- Поживёте пока у Ольги Бабаихи, - сказал Григорий Васильевич, обращаясь ко мне, всё же закурив сигарету и смущаясь от этого, словно провинившийся подросток, - она бабка хоть и странная, но верующая, аж страх. Каждую ночь с ныне покойным отцом Анатолием на Святой горе молилась, а постится так, что и неизвестно, чем душа в ней ещё теплится. Опять же таки и кушать сварит, и постирает. Если не обращать внимания на её причуды, то жить можно, она рада будет. Батюшки часто на первое время у неё останавливались.
- Мне особо-то выбирать не приходится, - сказал я, - хотелось бы, конечно, отдельно, но рад буду всякому варианту.
- Не волнуйтесь, батюшка, вот только снег растает, пойдём к председателю, землю вам выделят и начнём строиться, - снова стал приговаривать Григорий Васильевич, - а пока потеснитесь у Бабаихи, не понравится, найдем домишко ещё.